Псы Аскабана

473 год, лето. Северные земли центрального королевства. Кони шагали по размякшей дороге, и каждый их шаг отдавался хлюпающим звуком в тишине сумерек. Земля под копытами была мягкой, как мясо под ножом, и вода то и дело брызгала на сапоги. По обочинам, среди ссохшейся папоротниковой листвы и редкой травы, тянулись чёрные, будто обугленные ветви — сухие, но покрытые каплями, они шевелились от малейшего дуновения, точно старческие пальцы слепца, что ищет дорогу. Мокрый воздух был насыщен запахом гнили — не той, что приходит с мёртвым зверем, а глубокой и болотной, как будто сама земля начинала разлагаться под дождём. Небольшое скопление капель, падающих с неба давно намочила одеяния четырёх солдат. Влажная одежда липла к телу, не давая всадникам вдоволь насладиться этой поездкой, хотя вряд ли кто-то в то время радовался службе. Шерсть их солдатских плащей уже давно потемнела и потяжелела, а капли воды скатывались по капюшонам и стекали за шиворот, от чего двое из них неприятно поёжилась, пытаясь стряхнуть с себя это противное ощущение. Летний вечер уже укутал холмы серым покрывалом — и только багровое солнце, умирающее за спинами, цеплялось за край горизонта, словно не хотело отпускать этот день. Но оно всё равно соскользнёт. Всегда соскальзывает. — Погода дерьмо, — буркнул Брен, натягивая ворот шерстяного плаща и сплёвывая в грязь. — Ещё пара недель, и эта дорога станет болотом. Мы не стража, а утки какие-то. Его лошадь фыркнула, будто согласилась со своим временным хозяином, и шагнула в очередную лужу, вода из которой выплеснулась на обе стороны. — Лучше уж были бы утки. А пока ты мне напоминаешь только ворону, — отозвался Каллар, седой ветеран, чья кольчуга звенела даже при лёгком движении, будто напоминала о тяжести прожитых лет. — Вороны только и делают, что сидят на стенах, мокнут под дождём и орут, а утка, если ты не знал не мокнет. Так что мы скорее чёрные пернатые твари, и скажи спасибо, что не общипанные. Он усмехнулся уголком губ, но усмешка быстро исчезла, будто и не было. Позади хмыкнул третий — молодой рыжий парень по имени Мик. У него на лице ещё не было ни одного шрама, зато глаза горели так, будто Мик готов был получить и с десяток таких полос, да и прыти у него было хоть куда. Он придерживал поводья, когда его конь вскинул голову, тревожно повёл ушами и тяжело выдохнул в сторону кустов. — А я думал, старшие любят молчание, — сказал Мик, глядя на Каллара с лёгкой ухмылкой. — Ты ж десять лет в седле. Или уже пятнадцать? — Семнадцать, — хмуро ответил Каллар. — Я ещё помню, как старого Дейна Бринделла пытались отравить. Собаки на болоте выли по три ночи. А теперь вот — ищем разбойников среди гнили. Только Каллар не просто хмурился — он вспоминал. Лоб прорезали глубокие морщины, и в его взгляде на миг скользнула тень чего-то давнего, как будто то время, та угроза, были не легче нынешней. — Ну, гляди, — отозвался четвёртый, худой и молчаливый Доран, который обычно и слова за день не говорил. Его голос был хриплым, будто давно отвык от речи. — Ещё немного, и искать будем уже не разбойников. Все повернули головы к нему. Даже кони на миг сбились с шага, будто уловили что-то, что люди ещё не поняли. — Что ты имеешь в виду? — спросил Брен, нахмурившись. Он натянул поводья, взгляд стал внимательным. Доран пожал плечами, но его лицо было напряжённым, губы плотно сжаты. Он не смотрел на спутников, не искал одобрения или страха. Его глаза были устремлены вперёд — туда, где туман начинал стелиться по низинам, густой, как простыня, где тени деревьев казались длиннее, чем должны быть, а звуки начинали теряться, как будто кто-то глушил их, прижимая ладони к невидимым источникам шума. — Слышали, что случилось с дозорными у старой переправы? Три дня назад. Двоих нашли с прокусанными шеями. Третий пропал. — Волки, — буркнул Мик, но в его голосе не было уверенности. — Волки не вырывают языки, — бросил Доран. Его голос прозвучал глухо, будто шёл не от человека, а от самой земли. Он не кричал, не настаивал. Он просто говорил. Тихо, как говорит человек, уже уверенный в своём страхе. — И не оставляют знаков на деревьях. Круги из соли, ветви, сложенные крестом... — нагонял Каллар и засмеялся, увидев лицо Мика в смятении. Наступила тишина. Только шаги копыт, редкое позвякивание металла и сдавленное дыхание четырёх всадников раздавалось на несколько десятков шагов. Даже лес будто притих, потому как ветви под ветром больше не скрипели, не скреблись и не тянулись. Они замерли, как зверь, затаившийся перед прыжком. Мик поёжился. Его плечи под дряблой кольчугой поднялись, и он пробормотал: — Может, это та самая бродячая стая собак? Говорят, они даже до болота добегали. Он хотел усмехнуться, как раньше, когда после ночного караула рассказывали друг другу страшилки. Но на губах не осталось ни одной капли смеха. — Какие там собаки, — тихо ответил Каллар и махнул рукой. Он не повернулся к ним, только глаза его, глубоко посаженные, скользнули по деревьям. — Те давно уже убежали в соседнюю деревню, где их и перебили, чтобы не учудили где-то. А это… что-то другое. В его голосе не было страха — только утомлённая, закалённая подозрительность человека, пережившего слишком многое, чтобы верить в какие-то приметы или небылицы. Они ехали молча ещё какое-то время. Лошади хлюпали по грязи, иногда спотыкаясь на невидимых корнях, и каждый шаг отзывался в груди, будто стук сердца. Слева, сквозь редкий кустарник, показались остатки старой заставы — обвалившаяся каменная стена, поросшая мхом и лишайником, и чернеющий остов башни, что наклонилась, будто ей стало стыдно за свою беспомощность. Из одной её бойницы торчал клочок перекошенного флага, выцветшего, но упрямо дрожащего на слабом вечернем ветру. Цвета были неразличимы, но форма — знакомая. Лет двадцать назад сюда действительно присылали стражу. — Тут когда-то стояла стража, — сказал Каллар. Его голос чуть дрожал — от усталости или воспоминаний, никто не понял. — По четыре человека на смену. У каждого — факел, копьё, собака. Ни один не заступал в одиночку. Они не смеялись, не плевались в костёр. Они знали, где стоят и никакой дребедени не происходило. — А теперь мы, — бросил Брен, озираясь. — Без собак, без факелов, с конями, что шарахаются от собственной тени. Доран кивнул. Его пальцы были белыми от напряжения — он так крепко сжимал поводья, будто лошадь могла в любой миг сорваться с места и унести его прочь. Он заговорил, не глядя на спутников, и голос его был глухим, как шаги в подземелье: — Я не боюсь темноты. — Он сказал это не в оправдание, а будто сам себе, как бы убеждая. — Но последнее время… я не чувствую, что мы одни в лесу. Как будто кто-то идёт рядом. Только не оставляет следов. — Или оставляет — но мы не умеем их читать, — заметил Каллар. Его глаза были усталыми, но зоркими, как у старого пса, что чует запах беды задолго до удара. Он оглядел заросли, и в его взгляде скользнула тень чего-то древнего, первобытного, что не имело имени, но всегда было рядом. Ночь сгущалась. Не быстро — а как вода, проникающая в трещины. Где-то далеко за деревьями закаркала ворона. Гортанно, с надрывом. Ветер принёс запах гари и сырой древесины, будто где-то горел промокший костёр, давно брошенный. До тракта оставалось ещё полчаса хода. Но дорога казалась длиннее. — Давайте вернёмся, — сказал Мик. Он говорил с попыткой бодрости, но голос его дрогнул. — У меня что-то живот заныло. И не от страха — от дурного знамения. — Угу, — ответил Каллар. — Живот у тебя заныло. А у меня — шея. Тянет, каждый раз когда твой рот заполняет нытьё. Он почесал свою шею и поёжился. Плащ прилип к спине. Брен обернулся назад, вглядываясь в тьму, словно надеялся увидеть в ней хоть что-то знакомое. Но за ними были только сумерки и пустота. Он сказал почти шёпотом: — Кто бы ни был там, на болотах — он уже вышел. Мы просто этого ещё не поняли. Они ехали дальше, минуя покосившийся мост, перекинутый через узкий овраг, заросший крапивой и осокой. Доски под копытами скрипели, как старческие суставы, и каждый шаг отдавался в ушах глухим эхом. Вода внизу стояла чёрная, словно застыла от времени, и в ней не отражалось ничего — ни их, ни неба. — Раньше тут мельница была, — сказал Каллар, указывая на груду гнилых балок слева, утонувших в высокой траве. — Старик Халден молол зерно для всей округи. А потом его сына забрали на войну. С тех пор ни муки, ни Халдена. — Так может, он ушёл за сыном? — предположил Мик. — Нет, — отрезал Каллар. — Повесился. Прямо здесь, на колесе. Нашли через два дня — вороны клевали уже до черепа. — Ну и сказки ты рассказываешь, — пробормотал Брен, натягивая шапку поглубже. — У тебя на каждый поворот — самоубийство или изуродованный труп. — Я не сказки рассказываю. Я говорю, как было. Мик откашлялся, будто что-то застряло в горле. — А у вас… у кого-нибудь есть семья? Жена? Дети? Вопрос прозвучал неловко, как ветка, сломанная в тишине леса. Не потому, что он был и впрямь неловким — а потому, что каждый из них слишком хорошо знал, насколько это было неуместно в их обстановке, когда думаешь не о семье, а о том, как бы побыстрее добраться до тёплой кровати и сдать пост. Доран вскинул взгляд. Его глаза были глубоко посажены, тени под ними ложились, как грязь в шрамах. Казалось, он и не услышал сначала. Но пальцы его медленно потянулись к шее — туда, где на коже блестел тонкий, ровный след, будто чернила, оставленные клинком. — Была, — коротко сказал он. — До зимы двадцать шестого года. Тон голоса был ровным, почти бесцветным, как сухой снег. — Мор или меч? — спросил Каллар, не глядя на него. Он знал, что в такие моменты глаза — всё равно что нож в ране. — Мор, — ответил Доран. — Говорили, крысы из порта притащили заразу. Моя не успела даже пожаловаться. Утром кашляла, к вечеру уже стынула. Молчание вновь сгустилось между ними, как пар над болотом. Оно не было холодным — наоборот, тяжёлым и липким. Никто не стал утешать Дорана — они понимали сочувствие не лечило, только заставляло рану болеть сильнее, а раз он решил поделиться этим, значит его уже начинало отпускать и зря тревожить не стоило. Туман начал стелиться плотнее, ложась на края сапог, как чужое дыхание. Кони шли тяжело, копыта всё чаще соскальзывали в вязкую жижу. Грязь булькала, как будто под ней что-то шевелилось. Где-то вдалеке закричала птица — то ли сова, то ли нечто иное, с голосом слишком человеческим для ночной пернатой. Брен кашлянул, будто хотел разогнать сгустившийся мрак, и сказал: — У меня жена на хуторе под Швельдом. Упрямая, как мул. Ругается, если домой прихожу с запахом портовой еды. Говорит — «ты мне не рыбой воняй, а сыном обзаводись». Как будто это делается по команде. Он усмехнулся, но голос дрогнул. — Заведи курицу, — отозвался Каллар. — Она тоже несётся по расписанию. Смех Мика прозвучал громче, чем следовало. Он как будто вздрогнул сам от себя, и даже его лошадь мотнула головой, взвизгнув ноздрями. Доран не засмеялся. Но угол его рта дрогнул, будто в глубине души всё ещё оставалась искра человека, которого не успели выжечь боль и одиночество. Туман был уже не у ног — он тянулся до стремян, густой, как сырое молоко, хлюпал в легких, оставлял липкость на языке. Воздух стал тяжелее, гуще, будто в нём растворилось что-то чужое. — Кто-нибудь слышит этот… свист? — спросил Мик, нахмурившись. Он остановился, повернул голову, прислушался. — Какой свист? — насторожился Брен, оборачиваясь. — Не знаю. Будто тонкий, как ветер в трубе. Он где-то спереди. Все замерли. Кони переступали с ноги на ногу, фыркая, покачивая головами. Один даже тихо застонал, как будто чувствовал, что не следует идти дальше. Шаг. Ещё шаг. Шорох. И… тишина. — Показалось, — сказал Каллар, хмурясь. — Или это твои кишки поют. — Да шутите вы сколько хотите, — буркнул Мик, — а у меня мурашки по спине бегают. И какого неведомого туман так высоко? Он потёр затылок, оглядываясь, будто боялся, что сейчас из тумана вытянется рука и вцепится ему в горло. Они снова тронулись, иногда поглядывая на туман, что обволакивал половину лошади и медленно поднимался всё выше и выше. Тропа сузилась, кустарник с обеих сторон сжался, будто подталкивая их к чему-то. Колючки цеплялись за штанины, а мёртвые ветви, тонкие и чёрные, скреблись по ногам, как пальцы голодных. Кое-где в листве торчали ленточки — не охотничьи, неофициальные. Старая ткань, выцветшая, словно забытая многими годами назад. Но среди них — свежие. Яркие. К тусклым красным добавились синие, даже белые. Кто-то оставил из недавно, явно не больше двух дней, потому как они здесь уже проезжали, патрулируя территории и ничего такого не подметили. — Видите это? — указал Брен. — Кто-то ставил знаки. Треугольники. — Не охотничьи, — нахмурился Каллар. — Охотники петли делают. А это… будто предупреждение. — Или приглашение, — добавил Доран хрипло. Его голос был чуть ниже обычного, как будто кто-то невидимый навалился ему на грудь. — Ну уж нет, — сказал Каллар, — я на такие «приглашения» не отвечаю. Хватит с нас сегодня досмотра территорий, поехали. Он ткнул коня пятками в бока, и тот с радостью подался вперёд, как будто сам хотел сбежать. Остальные последовали. Ритм шагов стал быстрее, почти рысью. Кони нервничали, мотали ушами, дышали тяжело. Ветер ударил в лица — резкий, мокрый, как плеть, неся с собой запах влаги, гниющей листвы… и чего-то ещё. Чего-то тухлого, но не мёртвого. Скорее — неживого. Они сбавили шаг, когда тропа вывела их на более ровный участок. Лес расступался, словно устал держать их в своих костлявых объятиях. Впереди открылось поле — вытянутое, усыпанное сухими, хрупкими травами, шуршащими от каждого порыва ветра. Туман здесь был редким, словно кто-то отдёрнул покрывало. Воздух стал легче, ветер тёк свободно, и на миг всё казалось… почти мирным. Каллар поравнялся с Бреном, чуть повернувшись в седле, будто невзначай, хотя движение было выверено. Он держался прямо, как человек, привыкший нести не только вес брони, но и взгляды подчинённых. Его глаза, всегда прищуренные от света или подозрения, сейчас были спокойны, почти задумчивы. — Сколько ты уже на службе? — спросил он, не глядя, но с явным интересом, будто не хотел ставить вопрос ребром, но всё же ждал честного ответа. — Седьмой год пошёл, — отозвался Брен после короткой паузы. — Думал, будет временно. А потом… привык. Еда — пусть и не жирная, зато каждый день. Постель — хоть и жёсткая, но сухая. Да и платят. Хоть и скудновато. Он провёл рукой по гриве своего коня, как будто гладил не животное, а собственную судьбу — неприхотливую, но верную. — Служба такая. Если не жалуешься при любом удобном случае вслух — уже хорошо, — заметил Каллар. — Я вот поначалу тоже думал, что побуду год-другой. А потом стал узнавать дороги, людей. Заметил, что ворота без нас не закрываются. Что кто-то должен вглядываться в тьму, пока остальные спят. Слова его были не громкими, но в них чувствовалась тяжесть прожитого — не украшенная, не выдуманная. Только тот, кто сам стоял на страже в ледяной дождь или сидел в засаде три ночи без огня, мог говорить таким тоном. — Ну ты философ, — фыркнул Мик, догоняя и подгоняя своего коня. — А я служу, потому что у нас в деревне три выбора было: пастух, пьяница или дозорный. Первый — скука. Второй — смерть от чего-то крепкого. Так что я выбрал третий. Доран коротко усмехнулся — больше глазом, чем губами. Его лицо оставалось напряжённым, как туго натянутая тетива. — Ты забыл четвёртый вариант, — сказал он. — Мог бы жениться и встать к плугу. — Это уже совсем кошмар, — отозвался Мик, мотнув головой. — Я лучше сдохну в броне, чем стану навоз месить. Он говорил легко, но за словами слышался вызов. Будто хотел, чтобы кто-то засомневался — а он доказал бы обратно. — А я бы вот снова женился, — пробормотал Каллар, неуверенно, почти стесняясь собственных чувств. — Не сейчас, может. Но позже. Когда будет за что дом поднять. У меня в Крегмарке девушка осталась. Пишет письма — коряво, но тепло. Говорит, ждёт. Слова его были просты, но в них звучала тишина вечернего очага, скрип деревянной лестницы, запах печёной репы — всё, чего не было здесь, на этой сырой дороге, затянутой туманом. — Если пишет — значит, ждёт, — кивнул Брен. — И не каждая на это способна. Некоторые только до первого похода терпят. Он не улыбался, но голос стал мягче — едва заметно, как оттаявший лёд. — У тебя была? — спросил Мик, глядя на него из-под поднятого забрала, будто сам не знал, зачем спрашивает. То ли из любопытства, то ли из желания быть ближе к старшим. — Была, — коротко ответил Каллар. — Потом — не стало. Род враждовал с моим. Свадьбу нам как таковую не дали, я её так, на словах женой зову. Через год её выдали за торговца пряностями. Видел её однажды — в городе, с ребёнком. Не узнала меня даже, а ведь когда-то могли… Он сказал это ровно, как о чужой жизни, которую давно уже заменил новой. Однако помнить свою первую это ему не мешало. Даже запах её волос в ветреную погоду. Даже то, как она держала чашку двумя руками, будто боялась, что та улетит. — Или сделала вид, — заметил Доран, не глядя. — Некоторые вещи не забываются, но умалчиваются. Его голос был глух, как шаг по влажному мху. И в нём тоже было что-то своё — не проговорённое, выжженное. После такого диалога они больше не возвращались к этой теме, высказав всё, что могли они рассматривали деревья вокруг. Между ними был закрыт некий рубеж, личный, который почему-то до этого преступать им не приходилось. Как между старыми солдатами, которые не станут обнимать друг друга, но в бою прикроют спину. Каждому сейчас было что вспомнить, но никто раньше не спешил делиться, потому что не было подходящего настроения и обстановки, хотя для большинства данная обстановка показалась бы наоборот самой неуместной. Мик вскоре снова нарушил молчание. Как всегда, его голос был первым, кто не выдержал. — Слушайте, а если всё же разбойники какие-то тут есть — что мы будем делать? У нас у всех только по мечу да по луку. Если их пятнадцать, а нас четверо? — Тогда стрелять первыми, — спокойно ответил Доран и его рот тронула полуулыбка. — А потом считать сколько их осталось. Его голос был таким же, как в тот день, когда он сообщил о смерти товарища — не отчуждённый или расстроенный, а на редкость чёткий. Без соплей и только с ухмылкой, что убили они больше, чем понесли потерь. — Я бы предпочёл вообще не стрелять, — сказал Брен. — Пусть лучше боятся тумана, чем наших мечей. — А если туман и есть враг? — вдруг бросил Каллар, с лукавым прищуром. На миг стало казаться, что он не шутит. Что он знает что-то большее. Или чувствует. Или уже видел однажды. — Тогда у нас серьёзные проблемы, — пробормотал Мик, оглядываясь, будто туман мог услышать. Воздух стал чуть холоднее, когда снова подул ветер. Он уже не нёс того запаха, что раньше. Только опавшую листву деревьев, в которой чувствовалась разрытая земля и влага. Ветер был как дыхание чужого зверя, наблюдающего со стороны, пока его не позовут ближе. Каллар слегка повёл плечом, как будто стряхивал с себя тяжёлую мысль, и хмыкнул: — Да брось. Если выскочат — стрельнём пару раз из лука, да и поскачем к форту. Он говорил почти небрежно, но пальцы его левой руки ухватились за тетиву, а взгляд то и дело скользил по лесу, в поисках чего-то, что могло бы привлечь его внимание. — А потом? — поднял бровь Брен, выпрямляясь в седле. Его голос был без вызова, но с тем оттенком, что появляется у солдата, когда он всё же хочет знать, останется ли жив. — А потом вернёмся с парой десятков человек, с арбалетами и собаками. Погоним их до самой Чёрной топи. Поверь, след у них будет из мочи, а визг — до Севера дойдёт, — усмехнулся Каллар. Хохот прошёл по отряду. Не громкий, но живой, как костёр в сырую ночь. Даже Доран фыркнул, хоть и прикрыл рот перчаткой, будто стыдился. — Вот за это я и люблю ночные выезды, — сказал Брен, подбадривая коня. — Всегда есть шанс, что помрём, но смеёмся, как пьяницы на празднике. — Лучше смеяться, чем молиться, — заметил Каллар. — Хотя иногда и то, и другое приходится делать одновременно. Брен вытер лоб рукавом. Сумерки почти слились с землёй, затушив все цвета, кроме грязно-серого. Только силуэты деревьев, тонкие, как скелеты, отделяли небо от трав. — Мне кажется, уже пора поворачивать — сказал Брен, поправляя поводья. — Никакого желания быть лишний раз под дождём. — Ладно, заканчиваем, — ответил Каллар. — Сейчас тогда до путевого креста у каменного брода. Если всё тихо — возвращаемся. Если нет… — он не договорил, только посмотрел в сторону Мика и подмигнул. — …то пускаем стрелы и пыль, — подхватил Мик, после чего повернул голову к Брену. — А если совсем туго — ты пойдёшь в арьергард. Ты ж тяжёлый — может, и задержишь кого-то. — Погоди, так это я приманка, выходит? — Нет, ты — почётный отвлекающий. Размахивай руками и ори громко, как в прошлый раз. Снова хохот. Неровный, усталый, но искренний. Такой, что слышится не в ушах, а в груди. Они ехали дальше, и хоть ночь сгущалась, а лес плотнел, разговор остался с ними, как старая песня — не греющая, но не дающая замёрзнуть. — Да, орите, пока вас режут, — усмехнулся Доран, покачивая головой. — А я в кустах посчитаю, сколько их было. Потом скажу коменданту, что геройски пали. — Только не забудь приплести песню, — подхватил Мик, — «о славной смерти трёх смельчаков и одном, что выжил ради правды». — Ради надбавки, — уточнил Брен, не оборачиваясь. — Правда не кормит. А надбавка — вполне. — Иногда я думаю, — сказал Каллар, глядя под копыта своего коня, — что ты родился не с мечом, а с мешочком для монет в руке. — Зато не с дырой в брюхе, как некоторые, кто мечу молится, — хмыкнул Доран. Каллар усмехнулся, но взгляд его скользнул влево, к опушке, где между стволами чёрными пятнами темнели мхи. Лошадь под ним насторожилась, фыркнула, напряглась. Уши дрогнули, как стрелы на ветру. — Вот только не начинай, — буркнул Брен. — Мы только разговорились, а ты уже слушаешь свой лес. — Потому что деревья говорят чаще, чем люди, — отозвался Каллар. — Только шёпотом. И могут дать куда больше пользы… Они снова затихли. Не из страха, нет — скорее из нежелания напороться на того, кто всё же мог быть рядом, но ещё не показался. Только храп лошадей да мерный стук копыт по влажной земле нарушал их минуту молчания. Дорога сузилась, и теперь была лишь полосой грязи, поросшей с двух сторон высокой травой. Влага на листьях шуршала под ногами, как мыши в соломе. Где-то справа, глубже в перелеске, хлопнуло крыло — птица, потревоженная чем-то, взмыла и исчезла, будто её и не было. Доран, молча, ехал чуть впереди. Он больше не обращал внимания на шутки. Его мысли были такими же прямыми, как дорога, но такими же тёмными, как лес по обеим её сторонам. Этот мужчина не боялся сказок, но он умел предчувствовать. И сейчас внутри него что-то уже сжималось в тугой узел. «Если бы были разбойники — давно бы вышли. А если нет… если это не люди? Пёс лает на волка, но молчит, когда идёт буря. Может, зря пошли мы в этот раз так далеко. Может, пора вдарить коня по бокам и поскакать. Но разве кто-то послушает?» Он краем глаза глянул на своих. Мик всё ещё пытался шутить, но его голос звучал тише, чем раньше, слабея, как огонь в мокром очаге. Улыбка была, но только губами. В глазах же — беспокойство, тонкое, как нить, но уже натянутое до скрипа. Брен теребил поводья, будто руки искали хоть что-то, что можно контролировать, хоть какую-то власть — над лошадью, над собой, над тьмой вокруг. Каллар сохранял спокойствие, но и его пальцы время от времени касались эфеса меча — неуверенно, почти машинально, словно оружие могло подтвердить, что мир всё ещё подчиняется законам стали. — Помните, — сказал тихо Доран, не оборачиваясь, — если хоть одно дерево зашевелится не от ветра — не спрашивайте, бегите, потому что я побегу первым. Не геройствуйте. Мы не в песне, чтобы вставать насмерть на дороге, я пока ещё пожить хочу. — А если это кабан? — спросил Мик, с долей тревоги, которая пряталась за ухмылкой. — Если кабан — я сам ему спою, — пробормотал Брен. Кони переступали осторожно, храпели, виляли ушами, будто и сами слышали то, что пока не достигло человеческих ушей. Трава становилась гуще, выше, цеплялась за стремена, прятала следы. Земля здесь давно не знала ни топора, ни плуга. Пахло не только сыростью — но и временем. Старым, глухим, мшистым временем, которое не любит, когда по нему топчутся. Слева показалась старая деревянная ограда, почти сгнившая и почти полностью утонувшая в земле. Она напоминала рёбра, забытые в почве. За ней виднелась небольшая дощатая крыша, покрытая лишайником, и толстые столбы, покосившиеся и сломанные. — Кто-то здесь жил, — сказал Каллар, указывая вперёд. — Давно. Только зачем было тут селиться. — И умер, — добавил Доран. — Или ушёл, если повезло. — Может, это болота всё затянули, — предположил Мик, понижая голос. — Как в сказках. Земля стала гнить. Люди ушли, а за ними — всё остальное. — Ага, а потом болото чудным образом затянулось. Люди никогда не уходят просто так, — сказал Каллар, не глядя на него. — Всегда есть причина. Ночь сгущалась. Тучи затянули небо, и луна, тусклая, словно в стыде, лишь едва серебрила верхушки деревьев. Воздух стал плотным, как шерсть мокрого зверя. Он не просто был прохладным — он давил. И пах всё тем же: влажной корой, старой землёй… и чем-то ещё. Чуть-чуть сладковатым, как у переспелых яблок. Только без их вкуса. Запах разложения, едва уловимый, но уже живущий на границе восприятия. Доран чуть натянул поводья. — Скоро будет поворот к броду, — сказал он. — Если всё спокойно — уходим. Я не хочу возвращаться ещё раз сюда ночью из-за того, что мы сейчас не оставили засечку на путевом кресте. Не потому что боюсь, — добавил он, заметив взгляды, — а потому что качественная работа — тоже форма выживания. Никто не возразил. Даже Мик. С этими словами они медленно въехали в очередную низину. Туман здесь не стелился по земле, как обычно. Он поднимался вверх, словно обретая новые силы, как будто сама земля выдыхала его. И всё же пока было тихо. И только шепот трав под копытами напоминал: ночь слушает. И ждёт. Тропа вела их всё глубже в перелесок, где деревья стояли тесно, как молчаливые свидетели. Их стволы были кривыми, сучковатыми, будто скрюченными в мучении. Ни птиц. Ни ветра. Ни шороха. Лишь тяжёлое дыхание лошадей и едва слышный скрип снаряжения нарушали глухоту. И вдруг — тонкий, пронзительный звук. Сначала едва уловимый, будто чей-то вздох, но чем дальше они ехали, тем яснее становилось: это был плач. Детский, жалобный, рвущий тишину, как нож рвёт полотно. Он то стихал, то разгорался вновь, обрываясь всхлипами, в которых слышалось отчаяние. Казалось, сам лес прислушивался — стволы гнулись вперёд, ветви дрожали, хотя ветра всё так же не было. Лошади фыркнули, настороженно покачивая ушами. У Мика в груди что-то дрогнуло, и даже Брен сжал поводья крепче. Каллар же поднял голову, напряжённо вглядываясь в темноту меж деревьев. Плач вёл их дальше по тропе, как нитка — к узлу. Через несколько поворотов они наткнулись на это: в просвете между стволами, прямо на земле, сидела девочка. Маленькая, худенькая, с коленями, прижатыми к груди, будто хотела спрятаться сама в себя. Её плечи тряслись, волосы падали вперёд, закрывая лицо, а руки обвивали голени так крепко, словно они были единственным, что ещё держало её в этом мире. Голос её, срывающийся на хрип, рвал сердце и мешал дышать. На ней была какая-то странная грязная одежда, которая покрывала большую часть тела. Каллар осадил коня и медленно спешился. Он сделал шаг вперёд, опустил голос, как мог мягче: — Девочка… подойди сюда. Скажи, что случилось? Но та только качнулась, сжалась ещё сильнее и продолжала плакать. Каллар подождал, потом попробовал снова, что получилось куда твёрже: — Не бойся. Мы не причиним тебе зла. Подойди. В ответ — лишь новый всхлип, отчаянный, сдавленный. Только после третьей попытки она, наконец, подняла голову. Сквозь слёзы, с прилипшими к лицу прядями, девочка посмотрела на него. Губы её дрожали, а из горла вырвалось всего два слова: — Там… родители… Девочка не говорила больше ни слова. Она прижималась к коленям, словно боялась, что одно неловкое движение вновь вернёт её туда, откуда она сбежала. Её пальцы цеплялись за ткань, как будто это были корни, обвивающие камень. Даже в темноте было видно, как белы её костяшки. — Где-то здесь, — сказал Доран, спрыгивая с лошади. — Чуете? Запах пришёл не сразу. Он не ударил в лицо, а подкрался — вязкий, настойчивый, как рана, что медленно раскрывается под пальцами. Сладковатый, гнилостный, он нарастал, словно рассол, забытый на солнцепёке. Запах крови, вспоротых животов и страха, что впитывался в землю, будто сама земля пила его — жадно и всё ещё ненасытно. Кони забеспокоились. Одна из лошадей фыркнула, всхрапнула. Мик едва удержал поводья. У Каллара перчатка уже лежала на эфесе, без всякой нерешительности. — Стойте, — скомандовал он. — Все слезаем. Брен, оставайся с девочкой. Остальные пошли вперёд — шаг за шагом, будто сами не хотели увидеть то, что должно было открыться за следующим поворотом. Листва под ногами казалась чересчур громкой. Каждый вздох — лишним. И вот — поляна. Туман здесь стоял плотнее, как будто сама земля дышала болью. Меж корявых корней и угасших трав виднелись чёрные пятна гари. Когда-то здесь, должно быть, стоял лагерь: круг из камней, давно остывший кострище, перевёрнутая корзина, из которой высыпались гнилые яблоки и две сломанные пряслицы, валявшиеся среди влажных листьев. Рядом валялось седло — разорванное, словно его несли, держась за лямки, а потом бросили, как ненужный хлам. И тела. Женщина лежала у кромки поляны, словно успела добежать до самого края, но не дальше. Руки её были раскинуты в стороны, одна ладонь сжалась в кулак, будто что-то удерживала — может, руку ребёнка. Грудь её была рассечена до самого живота, и из глубокой раны всё ещё сочилась тёмная кровь, впитываясь в мох. Волосы прилипли к лицу, и тень от ветвей прикрывала одну половину головы. Один глаз был широко раскрыт — без выражения, как стекло, другой скрывался под засохшей, багрово-чёрной коркой. Мужчина лежал чуть дальше, почти у самой повозки. Он был крупным, широкоплечим, руки — как у плотника или воина. В пальцах он всё ещё сжимал топор, но это не помогло ему. Удар пришёл с левой стороны — тяжёлый, решительный, проломивший череп почти до уха. Кровь стекала на обод колеса и капала вниз, медленно, будто выстукивала ритм. — Двое, — прошептал Мик, глядя по сторонам. — Может, кто-то ещё? Каллар, чуть пригнувшись, подошёл к повозке. Колёса были разбиты, полотно сорвано. Сзади виднелись следы — пятна крови, грязи, широкие потёки, словно кто-то волок что-то по земле. — Тут была борьба, — сказал он, тихо, словно боялся потревожить тишину. — Но недолго. Удар. Крик. И всё. — Он пытался защищаться, — Доран кивнул на мужчину. — Держал топор до самого конца. А она… Он взглянул на женщину. Склонился ближе, не касаясь, только смотрел. Лицо у него сделалось каменным. Только мышцы на скуле дёрнулись, будто кто-то провёл ножом под кожей. — Прятала девочку, — продолжил Доран, и голос его стал ниже. — Смотри: следы. Маленькие ступни. Без обуви. Уходят в лес. — Она бежала в ту сторону, — указал Мик. — К холму, можно сказать. — Наугад, — добавил Каллар. — Может, мать успела шепнуть. А может — просто бежала от смерти. Доран молчал. Он опустился на колено у тела женщины. Сквозь шрам на его щеке прошла лёгкая зудящая боль, словно он вспомнил что-то, что лучше было бы забыть. Он не просил слов, не искал объяснений. Просто смотрел. — Мы их не знаем? — спросил он, не оборачиваясь. — Нет, — отозвался Каллар. — Не местные. Может, с Западного тракта. Сейчас много кто уходит с ферм, бросает дома. Налоги душат, сборщики жестоки. Всё рушится. — Или бегут от бандитской шайки, — глухо сказал Мик. Его голос звучал, как камень, скользнувший по металлу. — Или от тех, кто хуже, — бросил Каллар, и взгляд его стал жёстче. Молчание опустилось на них, тяжёлое, вязкое, как болотный туман. Где-то вдалеке хрустнула ветка. Листья дрогнули. И вдруг — короткий вскрик. Девочка. Звук был еле слышен, но такой пронзительный, что волосы на затылке поднялись. Словно она в тот миг ощутила тот ужас, что произошёл с ней недавно. — Заворачиваем тела, — тихо сказал Доран. — Плащами. Мы не оставим их тут. Они молча сняли свои верхние плащи. Каллар бережно стёр с женского лица засохшую кровь, будто хотел вернуть ей хоть каплю достоинства. Мик отломал ветку, чтобы очистить путь. Доран завернул тело женщины так, словно укрывал спящую, не мёртвую. Не было слов. Лишь дыхание. Шорох ткани. И то, как тяжело скрипели их суставы, будто всё в них сопротивлялось происходящему. Покойникам уже было всё равно. Но живым должно быть некомфортно делать подобное. Когда вернулись к Брену, девочка подняла глаза. — Вы нашли их?.. — голос почти исчез в тряске. Доран кивнул. Не солгал. Не рассказал лишнего. — Мы заберём их с собой. Похороним, как положено. Милла лишь кивнула, глаза её снова наполнились слезами, но на этот раз — она не заплакала. Лишь крепче вжалась в Бренову грудь. — Едем в форт, — сказал Каллар. — Молча. И они поехали. Сквозь туман. Сквозь лес. Сквозь ту ночь, что, казалось, смотрела им в спину.