Спой мне, пташка

День первого выступления настал неожиданно скоро. И с утра будто даже погода погрузилась в какой-то транс. Ни ветерка, ни шороха. В Следкоме тоже было на удивление тихо, как и в отделе. Эмма неслышно собирала необходимые вещи и перемещала их в «Полночь», а Макс разбавлял тишину стуком клавиш. Никто не проронил ни слова, но весь отдел находился в общей комнате, мысленно поддерживая друг друга. Весь отдел, кроме Матвея. Два часа от начала рабочего дня, а его все ещё не было на месте. — А где Кондратьев? — тихо спросила Лукерья, гипнотизируя входную дверь с самого начала рабочего дня. Его присутствие вселяло в неё какое-то странное спокойствие. Девушка твёрдо знала, что он её прикроет. Спасёт. — В главке, вызвали срочно. Но он обещал к вечеру вернуться. Я пойду с вами, ребят, — Андрей Леонидович вошёл в кабинет, прикрывая за собой дверь. Напряжение витало в воздухе — чиркни спичкой и всё разлетится к чертям. — Понятно, — всхлипнула Баженова и закрылась в кабинете, сползая по стене. Он был нужен ей. Не здесь и сейчас, а всегда и везде. — Почему именно сегодня, Кондратьев? — прошептала девушка, вытирая слёзы. Железная леди тоже плачет. Особенно когда тот, кто нужен — не рядом. — Что с ней? — Герасимов кивнул на дверь, поражаясь столь яркой перемене. Его сильная Баженова в мгновение стала своей тенью. — А наша Луша влюбилась. А Матвей — идиот, что уехал в самый ответственный момент, — констатировал Литвинов, не отрываясь от экрана. — Как можно в такой день оставить её одну? — Макс! Он же не просто так уехал, его вызвали. Не забывай, что Матвей — не наш сотрудник, — шикнула Эмма. — В смысле влюбилась? В этого питерского хмыря? — изумился Герасимов. Ему крайне не понравилась эта новость. Как любой отец, хоть и названый, он защищал своего ребёнка. — Твою мать! — Не такой уж он и хмырь, — выдала Эмма. — И не наше это дело. Она заслуживает быть счастливой. А вы хуже сплетниц! Шеф, открой мне, — Литвинова тихонько постучала. Дверь открылась, пропуская оперативницу внутрь. — Он вернётся, — блондинка села на пол рядом с начальницей и взяла её за руку. — А это уже неважно. Неважно, Эм. Его нет рядом, когда он нужнее всего. Поверь, там мне уже будет всё равно.— Лукерья вытерла слёзы и улыбнулась. — Мне нужно собрать волосы и сделать макияж. Поможешь? Я должна быть ослепительной, — руки у Баженовой тряслись, но она держалась. — И если скажешь кому, что я тут реву, как слабачка, то я тебя уволю. Когда это было необходимо, Лукерья могла переделать саму себя. И сейчас она в мгновение стала бодрой и готовой к подвигам. Снаружи. А внутри с розы-Баженовой опадали последние лепестки. — Принято, босс. Садись, сделаем из тебя голливудскую диву, — Эмма толкнула стул на колёсиках на середину кабинета. Через час золотые руки Литвиновой сотворили чудо: мягкие локоны были собраны в низкий пучок, обнажая шею, золотистые тени придавали блеск карим глазам, а помада подчёркивала пухлые губки. Лукерья была прелестна — в таком виде только на свидание с принцем. Только вот её принц сбежал в Калининград. — Шеф, он приедет. Он успеет, — Эмма положила руки ей на плечи. За столько лет они стали больше, чем коллегами. Они стали подругами. Удивительно, но даже не зная, что Лукерья и Матвей проводили вечера, не отрываясь от губ друг друга, Литвинова чувствовала, что они что-то скрывают. И это что-то — зарождающиеся отношения. — А если не успеет? — Лукерья выдохнула и закрыла глаза. — Значит, справимся без него. До этого же справлялись, — успокаивала подругу блондинка, мысленно моля всех богов, чтобы он успел. *** — Слушай, Пал Сергеич, у нас есть вся эта информация. Ты для этого приехал? Матвей измерял шагами кабинет. Его вызов в Калининград свалился с утра как снег на голову. А удивление от обнаружения в главке Калининграда петербургского начальства переходило все мыслимые и немыслимые границы. Но Кондратьев надеялся успеть к первому выходу Лукерьи. Он не мог оставить её одну. Не сегодня. Никогда. — Нет, конечно, — начал бывший начальник Матвея, — мне просто нужно, чтобы ты вернулся. Ты там уже месяц и движения нет. Пусть дальше сами разгребают. И тебе ещё нужно дать показания по поводу сторожки. Ладно они, а ты о чём думал? Мужчина вальяжно развалился в кресле и покручивался из стороны в сторону, словно маятник, чем нещадно раздражал капитана. Полумрак кабинета, казалось, выводил из себя больше, чем заявления уже бывшего начальника. — Я не вернусь, — Матвей потёр переносицу. — Хорошо. Сколько им нужно, чтобы завершить дело? Я не могу отдать им в пользование своего лучшего специалиста. Герасимов нравился Матвею всё больше и больше. И атмосфера в Черняховске была теплее, чем в Санкт-Петербурге. Самое главное — там была Луша. Питерский гость закурил сигару, а Матвей кашлянул — ненавидел запах табачного дыма. — Ты меня не понял. Я совсем не вернусь. Я останусь дома. У меня там всё. Там моя женщина. — Матвей поднял глаза на начальника. — Доставку Котёнка я оплатил, ключи от квартиры сдал в отдел содержания. Мой рапорт уже подписан. — Кондратьев, а меня ты забыл спросить? — заводился нежданный гость. — А мне незачем тебя спрашивать. Я всё равно сделаю так, как решил, — отрезал Матвей, открывая дверь. Внутренности заходились в бешеном танце. Ему нужно было успеть добраться до Черняховска. И он не успевает. Разве что к концу выступления, если тронется прямо сейчас. — Что ж это за девка такая, что наш Матвей так на неё повёлся? — Павел схватил его за предплечье, и оказался с силой прижатым к стене. — Девушка! Моя девушка. Даже думать о ней не смей, не то, что говорить, — Матвей с силой тряхнул мужчину, отчего тот ударился затылком о стену. — Счастливо оставаться! — Кондратьев почти бегом двинулся на парковку. *** Лукерья нарезала круги по номеру в отеле. До выступления оставалось двадцать минут. Двадцать самых долгих минут в её жизни. В голове скоростными поездами проносились десятки вопросов, от простого «Где ты, Матвей?» до сложного «Джазмен убьёт меня сегодня?». Коллеги уже были в ресторане, старательно выбирая позиции для лучшего обзора. Даже Кац решил не оставаться в стороне, а поддержать подругу и побыть дополнительными глазами и ушами. Каждый раз, выходя на очередного преступника, опергруппа переживала. Но их волнение, перемешанное с животным страхом за близкого человека, сегодня переходило все границы. Эмма тяжело дышала, хватая Макса за руку. Они сидели у выхода, стараясь запечатлеть в памяти лицо каждого входившего. Кац занял место рядом со сценой, чтобы в случае опасности быть ближе к Баженовой. — Ну что, девочка, нос выше и пошла! Баженова подошла к зеркалу, обнимая себя холодными ладонями. Слёзы скопились в уголках глаз. Прикрыв веки, она начала считать, как учила мама. Раз — вдох. Два — выдох. Три — вдох. Четыре — выдох. Пять — вдох. Всё. Пора. Стоя на сцене, ослеплённая софитами, и немного успокоив яркие огни в глазах, она пробежала взглядом по залу. Макс махнул рукой, Эмма тепло улыбнулась. Андрей Леонидович и Миша прямо здесь, за первым столиком возле сцены. Лукерья изучала окружающую обстановку, подмечая детали и лица: всё же следователь внутри был сильнее певицы. Неожиданностью, но, скорее, приятной, стало присутствие на вечере ребят, с которыми она училась в школе, но которых не видела уже очень давно. Оказывается, жизнь вне стен следственного комитета и воображаемого бастиона от людей, который она себе построила в голове, кипела. Вот Маша Петрова, самая неприметная девочка их параллели, в компании… нет, ну надо же! в компании Алекса Шумакова, старшеклассника, в которого были влюблены все девочки Лушиного класса. Вот Глеб Самойлов, как и тогда, в школе — серьёзен и сосредоточен. И так же, как и тогда, внимательно её изучает, будто не удивлён видеть её на сцене, как остальные. Там, дальше, со своими спутниками Оля Федорова и Антон Сидоров — ребята, в компании которых Лукерья выигрывала не одну школьную предметную олимпиаду… — И без тебя справлялись, — шепнула Баженова, не найдя в огромном зале того, кто сейчас был больше всех нужен. Она всегда задавала один и тот же вопрос: зачем придумали телефоны? И горько улыбнулась под неловкие аплодисменты зрителей. Те не знали, как следует себя вести. Видимо, такие же дебютанты, как и она сама. Тем лучше. Гораздо проще будет вычислить Джазмена. Спев две песни, Лукерья спустилась в гримёрную. Стало легче. — Да и чёрт с тобой! — она бросила стакан в стену и истерически захохотала. — Ему со мной не справиться, — тихий голос за спиной заставил волосы встать дыбом. Сердце несколько раз ухнуло, пропуская через себя литры крови. Баженова резко развернулась и встретилась взглядом с серыми глазами, которые вселяли странное спокойствие. На секунду даже успела обрадоваться, что приехал Матвей. Но потеряла дар речи. — Феликс, — только и смогла вымолвить девушка. — Фил, миленький! С визгом она бросилась в объятия неожиданно появившегося мужчины. — Привет, родная, — он был счастлив видеть её. Лукерья немного отстранилась, с прищуром и любовью разглядывая его лицо, а потом снова обняла, вдыхая до боли знакомый аромат. — Рашевский, как же я скучала! — И я скучал, милая, — он целовал её в макушку, не в силах оторваться. Но работник ресторана вежливо напомнил, что у Лукерьи тут совсем другие дела. — Мне нужно идти на сцену. Осталось несколько песен, и я свободна. Лукерья выбралась из его объятий и подошла к двери, зная, что он её дождётся. Это была связь без слов, на уровне чувств и прикосновений. Одним взглядом этот неожиданно появившийся мужчина дал понять, что Баженова с этой секунды в полной безопасности и под присмотром. Поправив помаду и перекинув локоны на спину, Лукерья остановилась возле двери, обернувшись: — Фил, а ты как узнал, что я тут? — эта мысль как гвоздь вбилась в мозг и не отпускала. — Расскажу дома, — улыбнулся мужчина. На сцену Баженова словно влетела. Это не могли не заметить ребята из опергруппы. Переглянувшись, они заметили мужчину, вышедшего из небольшой гримёрной. Герасимов облегчённо выдохнул, а Кац направился к барной стойке, где обосновался Феликс с огромным букетом белых роз. Мужчины вели непринуждённую беседу и наслаждались выступлением. Обхватив руками микрофон, как единственную опору, и мельком оглядывая зал, Лукерья опустила взгляд на пол, который оказался усыпан хвойными иголками. Она точно помнила, что в её прошлый выход пол был абсолютно чист. А сейчас лёгкий шлейф аромата соснового леса впитывался в каждую клеточку Баженовой. Она стояла как вкопанная, пропуская первые ноты начала песни, и вдруг встрепенулась, отпихнув носом туфельки жемчужину. Тяжело вздохнув, Лукерья перевела взгляд на Фила. Тот утвердительно кивнул. Но испуг был подмечен Мойшей. Он оглядывал зал, но новых посетителей не наблюдалось. Только Феликс. И Матвей. Кондратьев стоял у двери, едва дыша и не шевелясь, словно стараясь сделать вид, что его тут нет. — Дорогие друзья. Я бы хотела извиниться. Вы пришли на вечер джаза, но свою последнюю песню на сегодня я бы хотела спеть из немного другого жанра. Надеюсь, что после прослушивания вы не будете держать на меня зла. Баженова подарила залу самую тёплую из своих улыбок и прикрыла веки. С первой ноты она просто убивала Матвея, который пытался восстановить дыхание после бега. Каждое слово, каждый взмах её рук, каждое придыхание, каждый взгляд кричали о том, как ей больно и страшно. Эти чувства разъедали изнутри, будто вместо воды в стакане была кислота. Не хотелось петь, хотелось кричать. Хотелось быть услышанной. Закончив петь, Лукерья выключила микрофон и посмотрела прямо в серые глаза. Через десятки метров между ними она чувствовала всё, что чувствует он: раскаяние, вину, что оставил её, хоть и ненадолго, и нежность, сквозившую в его взгляде. И смотрела она не на Кондратьева. Переведя взгляд немного вправо, Лукерья вздрогнула и подняла руку, махнув Матвею, который тут же пропал в толпе уходящих людей. В целях собственной безопасности Баженова быстро спустилась и отправилась прямиком к Михаилу Соломоновичу и Феликсу. Вернув взгляд на сцену, Матвей понял, что она исчезла. Просто испарилась. Сломя голову он бросился к гримёрной, где было пусто. Только разбитый стакан на полу. И не увидел её сквозь ту толпу, которая их разделила. — Фил! — завопила девушка и запрыгнула на гостя с ногами. Нагло хватая её за попу, он чмокнул Баженову в губы. — Наконец-то я могу это сделать. — Моя королева, я так скучал, — мужчина притянул её к себе сильнее, Лукерья висела на нём, как обезьянка. Маленькая и хрупкая, по сравнению с большим и грозным Феликсом, который растаял от одного её появления. Целовала в щёки и обнимала за шею. — Фил, господи, как хорошо, что ты приехал! — она всхлипывала, пряча нос под воротником его рубашки. Они даже не сразу услышали деликатное покашливание. Глеб Самойлов стоял немного поодаль, словно боясь потревожить. Кац напрягся, опустив руку в карман пиджака, где хранилось табельное оружие. — Прекрасное выступление, Баженова, — Самойлов неожиданно улыбнулся. — Не думал, что став юристом, ты вдруг окажешься на сцене отеля. Он не язвил. Будто и правда происходящее с одноклассницей было для него шоком. Видимо, Лукерья ошиблась с «опознанием» его чувств при первом взгляде. — Тут платят больше, — ответила Лукерья. Он был приятным и симпатичным, и они никогда не враждовали. Но нутро кричало от страха. Не к нему, к окружающей обстановке. — Надеюсь, мы ещё увидимся, — кивнул Самойлов. Развернувшись на пятках, он встретился глазами с Кондратьевым. Дуэль взглядов. Дежавю накрыло обоих. … Выпускной класс. Глеб стоит у доски. И нагло, с чувством собственного превосходства, разносит Матвея в дебатах, организованных на уроке. Кондратьев и слова вставить не может, настолько подготовленным и аргументированным был ответ оппонента тогда… Усмехнувшись уголком губ, словно они были пришиты в таком положении всю жизнь, Глеб толкнул Кондратьева плечом. Незаметно для всех, но ощутимо для них двоих. Чуть наклонившись, Самойлов прошептал: — За неё хотя бы будешь бороться? Матвей усмехнулся. Он знал, что Глеб имел виды на Лукерью. И тогда, в школе, и, видимо, сейчас был не против повторить свои ухаживания за ней. Самойлов, Шумаков, Сидоров – прямо-таки вечер встречи одноклассников какой-то! Но больше всех Кондратьева интересовал незнакомец, которого Баженова нежно обнимала. «Ты-то кто такой, что она тебе так рада?» — Матвей, наконец, вернулся в реальность опустевшего зала. Разочарованно и уныло он смотрел, как счастлива девушка, в которую он влюблён. Счастлива видеть другого мужчину. Может, вот она, точнее он — причина того, что Матвей был в глубоком отстранении? — Приехал. Пустишь? — спросил Феликс. Столь наглая просьба и эти невинные поцелуи уронили обух на макушку подошедшего ко всей компании Матвея. Сначала Самойлов, теперь вот этот – слишком много мужчин вокруг одной Лукерьи. Есть ли ему место среди них? — Конечно! Конечно! Хоть навсегда! — такую Лукерью Кондратьев ещё не видел. Лёгкая, спокойная, беззаботная, счастливая. С ним она такой не была. «Может, потому что я не лучшая для неё партия?» — Ты когда заканчиваешь? Снова ведь аврал, да, королева? — спрашивал Рашевский, не опуская её на землю. А Баженова, по сути, и не была против нежиться в его объятиях. — Снова аврал, дорогой. У нас новый серийный убийца. Я теперь наживкой подрабатываю, — она улыбнулась, убирая чёлку с его лба. — Какой наживкой?! Ты совсем?! — Немного повысил голос Фил, но вовремя остановился, понимая, что её авторитет в этой компании незыблем. — Дома поговорим. — Погодите. Джазмен был здесь, – пять пар глаз вопросительно уставились на Баженову. – На сцене хвоя и жемчуг. Я чуть не умерла от страха. Надо собрать улики. Сколько сейчас времени? — Лукерья начинала соображать и завертела головой, ударяя Фила по щекам кудрями. — Любовь моя, ты — нечто, — засмеялся Рашевский, убирая прядки со своего лица. А потом поцеловал её в висок, вдыхая аромат. — Новый шампунь, королева? — Яблочный пропал из продажи. Фил! Господи, я не верю, что ты приехал, — Баженова взяла его за щёки и поцеловала в уголок губ. «Мой защитник вернулся, можете все сваливать хоть в Китай», — мысленно проговаривала Лукерья. —Десять уже, идите, — хохотнула Эмма, — вы месяц не виделись, соскучились, наверное, — неоднозначно намекала на продолжение вечера Литвинова. — Мы всё соберём и осмотрим. — Можно, Андрей Леонидович? — Конечно, — Герасимов широко улыбнулся. — Я проконтролирую. И Кондратьев мне поможет. Матвей утвердительно кивнул. Лукерья спрыгнула и убежала в гримёрную. Накинув пальто и схватив сумку, девушка пулей выскочила обратно и схватила Фила за руку, переплетая пальцы. — Пойдём, до встречи, рад был вас видеть! — махнул рукой мужчина, обнимая Баженову за талию и отдавая ей букет. — А кто это? — Матвей прокашлялся и, проводив пару взглядом, решился подать голос. — Фил, — махнул рукой Макс. — Это я и сам понял, — немного грубо ответил Кондратьев. Заревновал. Вот и всё. — Феликс Рашевский — молодой и перспективный хирург. Он вернул нашу Лушу к жизни после Звездочёта, — рассказывала Эмма, собирая вещи. — С тех пор они не расстаются. Но Лукерья сказала, что они знакомы с детства. Странно, что ты о нём не знаешь, вы ведь одноклассники. — Они… встречались? — он не понял, зачем это спросил. Потому что не хотел знать ответа на этот вопрос. — Этого никто никогда не узнает. Но то, что они любят друг друга — это и так ясно. Лукерья очень переживала, когда он уехал. — Ясно. Виски — именно то, чего сейчас больше всего хотел Матвей.

***

— Это вам, — курьер протянул букет Лукерье. Фил стоял за спиной, вытирая волосы полотенцем. — Твой баран решил всё-таки извиниться? — не упустил шанса съязвить Рашевский. Развернувшись, Баженова смотрела перед собой стеклянными глазами. Руки затряслись, и она не смогла удержать в руках цветы. Уколовшись о сосновые иголки, Луша уронила букет из белых роз, украшенных хвойными ветками. По полу со звоном рассыпались жемчужины. — Позвони дяде Андрею, — всхлипнула Лукерья, прежде чем сознание реальности ускользнуло от неё.