Спой мне, пташка

— Стой!!! — закричал Кондратьев и дёрнул Эмму назад в ту самую секунду, когда огромный нож от плахи упал прямо у носок её ботинок. — Спасибо, — Литвинов прижал испуганную жену к себе. — Не за что. Стойте здесь, — проведя поднятой веткой сквозь дверной проём и убедившись, что на входе больше сюрпризов нет, он сделал шаг вперёд. Следом за напарником двинулась Баженова. — Стой и не смей входить! — рыкнул Матвей, развернувшись и упираясь ладонью ей в грудь, а второй рукой стуча фонариком о стену. — Чертов фонарь, зажигайся! — Матвей, — её взгляд был направлен словно сквозь него вглубь комнаты, и от этого взгляда по спине Кондратьева пробежал холодок. Значит, и ему не показалось. С фотографий, висевших на всех стенах, на них смотрели полностью раздетые девушки с ниткой жемчуга на шее. В огромной птичьей клетке. И след лисьей лапы на каждой фотографии, словно авторская подпись. Баженова шумно выдохнула, крепче сжимая ткань куртки капитана. — Он же не мог привозить сюда девушек со всей России, Матвей?! — ахнула Баженова, сопоставляя уже имеющиеся факты и увиденное. — Он же гастролёр! — Выйди отсюда, — отодвинув напарницу к двери, потребовал Кондратьев. — Он может быть местным. И все эти убийства — хорошо прописанный сценарий. — Надо изучить всё так, чтобы он не догадался, что мы тут были, — будто не слыша Кондратьева продолжила Лукерья. Хорошо, что пару дней не было дождя, значит, грязи в сторожку они не нанесут. — Лапуша! — застонал Матвей, когда она неловко наступила на валяющийся на полу стакан. — И тебя называют лучшим оперативником? — Называют, — шикнула она, не обратив внимания на то, как он снова её назвал, — если что-то пойдёт не так, то меня ждёт такая же участь. Лукерья рассматривала фотографии. Двенадцать. Девушки. Лиса. Клетка. — Он думает, что они его певчие птички. А как ты-то петь собираешься? — Она прекрасно поёт, ты просто не слышал, — прошептал Макс, но не решился войти. — Надо валить отсюда. — Макс, Эмма, осмотритесь вокруг, — скомандовал Матвей, и с тихим «Есть» оперативники исчезли из поля зрения. — Секунду, тут что-то не так, — Матвей кружился на месте, осматривая комнатушку, в которой резко стало гораздо темнее. — Дверь! — сообразила Баженова. Дверь, которая легко открылась при входе в дом, сейчас не поддавалась никаким усилиям, закрылась, а они этого не заметили. — Выходите, — позвала Эмма с улицы, — скорее! Легче сказать, чем сделать. — В окно? — предложила Луша. — Окно высоко и за решёткой. Литвиновы придумают, как нам выбраться, а мы пока осмотримся. Не отходи от меня, пожалуйста. — Не буду. И Лукерья держала обещание. Последние несколько дней она старалась научить себя верить. Доверять. И желание быстрее разобраться с Джазменом придавало сил. Быстро обойдя комнату по кругу, Матвей решил вскрыть крышку погреба, бодро рассказывая, что все тайны скрыты от чужих глаз в самых дальних уголках домов, и эта, наверняка, не исключение. — Только прошу тебя, ничего не трогай, мисс грация, — хмыкнул Кондратьев, оглядываясь в поисках какого-либо инструмента. Баженова кружилась за ним шаг в шаг, не отставая ни на миллиметр. Мрачная и тяжелая атмосфера давила на плечи, и даже фонарик не помогал внимательнее рассмотреть окружающее пространство. Матвея накрыла необъяснимая тревога, словно должно было что-то случиться. — Не буду, — второй раз за последние полчаса уверенно произнесла Лукерья. И вскрикнула. Непонятно на чём поскользнувшись и проклиная темноту, она падала, заваливаясь набок, зажмурившись и вытянув руки. Пытаясь устоять, Баженова переступила на другую половицу. Глухой хруст не предвещал ничего хорошего. Луша задержала дыхание и вдруг обнаружила себя в надёжных объятиях Кондратьева. — Цела? — Матвей держал её крепко, казалось, что кости сломаются. — Цела, — выдохнула Баженова. — Что это за звук? Она завертела головой, прислушиваясь к странному шипению, и неожиданно оказалась лежащей на полу, прикрытая сверху капитаном. Только услышав первые звуки, он сообразил, что сейчас им обоим попросту наступит конец, если ничего не предпринять. Ловушка. Кондратьев уже сталкивался с такими — год службы в горячих точках в подразделении спецназа — повидал он за это время многое, но об этой части его жизни практически никто не знал. И сейчас он мысленно проклинал собственную беспечность — ведь заявиться в пустующее убежище маньяка и надеяться выйти отсюда без сюрпризов было достаточно наивно. — Матвей! — она закашлялась, пытаясь восстановить дыхание: Кондратьев уронил её на пол и прижал слишком сильно, а лёгкие забивала поднявшаяся пыль. В темноте сложно было понять, что произошло, но она отчётливо различила звук небольшого взрыва, грохот падающей мебели и звон разбивающегося стекла. В ушах звенело. — Ты как? — капитан не открывал глаз, прикрывая её своим телом. — Нормально. Я нормально. Матвей, что… — Лукерья протянула ему за спину руку, которую Матвей тут же поймал и припечатал обратно. Кондратьев зашипел и перевалился на бок, в его спину впились несколько осколков большого зеркала, видимо за ним и было вмонтировано взрывное устройство, которое Баженова привела в действие своим падением. — Матвей! Господи! — она практически кричала, пытаясь перевернуть его на живот. — Тише ты, тише, успокойся, — он, наконец, открыл глаза и перехватил её руки, которыми она судорожно пыталась его ощупать. — Всё хорошо. Хо-ро-шо, — выдыхая, шептал капитан. — Пара царапин. Я нормально. — Нет ничего хорошего! Стой, давай я тебя поверну и посмотрю. Да что за чёрт! — Лукерья тщетно пыталась зажечь разбившийся фонарик, а потом разочарованно хлопнула ладошками по полу. — Лапуш, всё хорошо. Сейчас отдышусь и будем выбираться, — он пытался её успокоить. Голова была словно кастрюля, по которой бьют кувалдой. — Ну почему так?! Почему я с тобой такая рассеянная и глупая? Господи, всё из-за меня, — шептала Баженова. — Успокойся, Луш, прошу тебя. И проверь наше табельное, — кряхтел Матвей, пытаясь сесть, а не рухнуть обратно на пол. Стекло основательно порезало спину, и хорошо, что было темно, иначе Баженову накрыла бы настоящая истерика. Нырнув руками под пиджак, Лукерья быстро проверила его пистолет. Комната начала наполняться угарным газом. Но они этого не почувствовали: газ был без цвета и запаха, но очень коварный. Матвей и Лукерья остались запертыми в сторожке, которая стала их клеткой. Кондратьеву было больно даже говорить, но если он сдастся, то Лукерью кроме Макса и Эммы, которые, он слышал, кричали снаружи и пытались что-то предпринять, — она погибнет от нехватки воздуха. Там, где он был, тоже были такие ловушки, и Матвей знал принцип их действия: сначала они взрываются, издавая глухой хлопок, и, если жертва не умирала от осколочных ран, то кислород перекрывался сразу же после того, как произошел взрыв. — Вытащи осколки. Только не голыми руками, перчатки надень. И постарайся не пораниться — они острые. — Что? — завопила Баженова, а потом прикрыла рот ладонями, увидев, как он морщится от шума. — Вытащи осколки, потом я смогу шевелиться. Мне просто не с руки тянуться назад, — Матвей подтянул ноги к себе и уткнулся лбом в колени. — Нет… — Вытаскивай! — рыкнул капитан. — Быстро и резко. Бл… Его ругательства утонули во всхлипах Баженовой. Быстро достав из сумочки перчатки, которые она носила с собой на случай неожиданного сбора улик, девушка принялась за дело. — Прости. Прости, прости меня… Прости, — шептала, методично и резко выдёргивая каждый осколок. Матвей до боли сжимал свои щиколотки и облегчённо выдохнул, когда Лукерья уткнулась лбом в его плечо и прошептала: «Всё». — Ты умница, — Матвей тяжело оторвал голову от коленей, — теперь помоги мне раздеться. — Его руки безвольно вытянулись вдоль тела. Закусив губу до крови, Лукерья сначала сняла пиджак, а затем принялась расстёгивать рубашку. — Не при таких бы обстоятельствах тебе меня раздевать, — ухмыльнулся мужчина. Даже с помутившимся от боли разумом он умудрялся шутить. — Твою мать, — он застонал, когда ладони Баженовой заскользили по коже, бережно стягивая ткань. Матвей смотрел на неё. Как она заправляет волосы за уши. Как прикусывает губу, когда проводит рукой по его груди, стирая кровь влажными салфетками, и будто нечаянно пробегает пальчиками по старым шрамам, изучая. Как что-то шепчет себе под нос. Как этот самый нос покраснел от её рыданий. Как слёзы оставили дорожки на пыльных щеках. Как морщится, потому что коленям больно от мелкой крошки на полу. Как рвано дышит и всхлипывает. — Луш, — Малфой положил руку ей на щёку, смазывая пыль и тушь. — Спасибо, мне легче. — П-пожалуйста, — карие глаза уставились на него. Кондратьев вырвал её из своих мыслей. Она была слишком сосредоточена на облегчении его страданий. — Не смотри на меня так. — Как? — прошептал Матвей и, взяв её за шею, притянул к себе, нежно касаясь её губ. Как же ему хотелось её поцеловать. — Как будто я — центр твоей Вселенной. Баженова обвила руками его талию, стараясь не задевать спину. Мокрая щека прижималась к его рёбрам. Но Лукерья вдруг резко изменила положение: взяв его за щёки, она притянула мужчину к себе, перехватывая и обнимая за шею. Он прикрыл глаза, слушая, как бешено бьётся её сердце. — Прости меня. Я растерялась. Я такая истеричка, — выдохнула Лукерья. — Ты человек. Все мы ошибаемся, — Матвей улёгся между её ног, обнимая за талию. Клонило в сон. Но он не мог оставить её одну и уйти в другую реальность. — Я сейчас немного полежу и вытащу нас. Холодно тут. — Надо тебя одеть, — места было мало, и она без труда дотянулась до его одежды. — Давай, помоги мне. Почему так тяжело дышать? Кашлянув и, наконец, поняв, что дышать и правда становится практически невыносимо, он оторвал кусок от рубашки и вылил на него остатки воды из бутылки, которая выпала из сумки напарницы. — Закрой лицо и дыши через ткань. Эта ловушка перекрывает кислород, — тихо ответил Кондратьев, протискивая руки обратно в порванную рубашку. Баженова, со всей присущей ей педантичностью, застёгивала каждую пуговичку. Но на самом деле это был единственный вариант отвлечься и не корить себя за то, что в их смерти, если Литвиновы их срочно не вызволят, будет виновата только она одна. — Мы умрём? — Мы станем легендой, Лапуш, — он слабо улыбнулся. Тела покрывались испариной. Время ускорилось и казалось, что они пробыли в этом саркофаге уже больше часа. Лукерья нежно перебирала его волосы. И первый раз в жизни разрешила себе заплакать не в одиночестве. Убрав мокрую ткань от лица, она приложила ему: если и стараться выжить, то в равных условиях. Пополам. У них теперь всё пополам. Он приоткрыл глаза и посмотрел на неё. Испуганная. Растерянная. И он был не в силах что-либо сделать. Изнутри выбраться было невозможно. Вытащить их было реально только снаружи. — Эй, ну ты чего? — Он вытер слезинку с её щеки, а потом закашлялся. Дышать становилось всё сложнее и сложнее. — Не плачь, родная. Мы выберемся отсюда. — Конечно, Литвиновы что-нибудь придумают, они же лучшие, — Баженова наклонилась и прикоснулась губами к его лбу. — Матвей! Матвей, пожалуйста! Не засыпай! — закричала девушка, когда его голова резко завалилась на бок, даже не осознавая, что кричать совсем нельзя: такой ценный кислород тратится быстрее. Лукерья пыталась поднять его, но это было просто нереально. Силы таяли с каждой секундой и последующий вдох был больнее, чем предыдущий. — Кондратьев, открой глаза! Пожалуйста! — Баженова упала ему на грудь, больше не пытаясь сдержать рыданий. Она чувствовала себя полнейшей дурой. Той, которая не успела сказать. — Только не умирай, прошу тебя! — Это не страшно, милая. Легче, чем засыпать, — на секунду Матвей услышал её. Не открывая глаз, он положил руку на её макушку, а потом скользнул по шее и обнял. Лукерья плакала и молилась. Богу, Шиве, Аллаху, даже Мерлину — да кому угодно! Сжимала полы расстёгнутой рубашки в кулаках. Выла, как загнанный в капкан зверёк. — Матвей! Я хочу! Хочу, чтобы ты меня поцеловал! Девушка закрыла глаза и пропала в пустоте. Она сказала это. Слова витали в воздухе, как хрупкое стекло — малейший ветерок, и всё разобьётся. Даже если он её не слышит, то обязательно почувствует. В этой реальности или в другой — уже неважно. Важно, что вместе. Лучшие. Литвиновы несомненно лучшие. Максим уже пригнал машину и, стоя на крыше автомобиля, пытаясь перекричать шум мотора, командовал Эмме, чтобы она подъехала ещё ближе, чтобы он смог прицепить трос к решётке на окне. — Давай! — Макс спрыгнул на землю, а Эмма нажала на газ, буксуя, раскидывая вокруг себя куски земли и травы. Решётка с треском вылетела, чуть на разбив заднее стекло машины и упав ровно перед ботинками Литвинова. Эмма сдала назад, вплотную подъезжая к дому. Макс снова забрался на крышу, но уже с баллонным ключом в руках. Выбив окно несколькими ударами, он аккуратно убрал торчащие в разные стороны осколки и забрался внутрь. Макс поднял Лукерью, которая старалась всячески помочь, а не быть бессознательным бревном. Они подтащили Кондратьева к стене, и Литвинов, подхватив девушку, практически выкинул её в окно. — Матвей! — кричала Баженова, срываясь на хрип, не поднимаясь с земли, оказавшись в объятиях Эммы. Время, пока Литвинов тащил Кондратьева из окна, казалось резиновым, и невыносимо убийственным был каждый момент ожидания. — Ты как? Ты живой? — Лукерья упала перед ним на колени, осматривая, когда Матвей и его спаситель рухнули прямо в ноги девушек. — Пара царапин. Осталось научиться заново дышать, — Матвей жадно глотал холодный лесной воздух и пытался шутить. — Мне нужен шоппинг, — он перевернулся на спину, пытаясь отдышаться. — Спасибо! — протянул руку Максу, который завис рядом, согнувшись пополам и пытаясь восстановить дыхание. — Луша, ты сплошная неприятность! — Матвей дернул её за руку, отчего девушка впечаталась в его грудь. Не мешкая ни секунды, он крепко её обнял. — Ребят, надо уходить. Мы тут натворили дел, — позвала Эмма, зажигая фонарик в телефоне и ставя яркость на самый слабый уровень. — Ресторанчик придется отменить, милая, — прошептал Кондратьев, убрав растрепавшиеся волосы с лица Лукерьи. — Меня нужно заштопать.