Зелёный с синим

      В жизни никогда никому ничего не бывает достаточно…

***

      — Небо сегодня такое же, как всегда, — вслух размышлял мальчик, спокойно оглядывая молодожёнов, которых раньше здесь не видел, но по которым сразу ясно, кто они… И по их блестящим кольцам, ладно. А вон мальчик в голубой кепке гуляет со своей собакой, такой белой и пушистой, большой и гордой.       Венти знал, что он тоже большой и гордый. Большой мальчик, как называли воспитатели. Но порой ему казалось, что он тоже хотел бы быть вот таким, как этот пёсик — просто белым и пушистым. И почему же так не выходило?..       — Не могу я стать просто псом, — внезапно прервал собственные фантазии, — у них ведь обязательно есть хозяин! Я скорее бездомный пёс, да! — было обрадовался он. — Хотя и у них есть кто-то, кто подкармливает… Как же это печалит — зависеть от других. Несправедливо! Почему я обязательно должен зависеть от других?       Ему было лет шесть, когда он начал рассуждать об этом. Мальчик, сидящий за забором детского дома и смотрящий на чужие жизни через него. Он понимал, что это не клетка, и она его не остановит. Надо лишь уметь поступить правильно, и ты получишь то, что хочешь. Хочешь лишнюю сладость — умей расположить к себе воспитателей. Необязательно быть ярым подхалимом, чтобы это получилось. Нужно просто понимать, как устроена система, в которой живёшь…

***

      — Да ты только посмотри на него! Неудачник! — ещё один пинок в живот. — Что? Ты не подходил под цвет их дивана?       — Да! Я слышал, как недавно так обратно отдали собаку в приют. Эта дура так и сказала: не подходила к цвету её дорогого дивана, — поворачивается к другу, продолжающему пинать Венти в живот и рёбра. — Как думаешь, у неё наверно были такие же длинные когти, как у тех дамочек, что приходят с папиками сюда, чтобы самим не рожать.       — Да, думаю, у неё ещё были такие губы, — вытягивает он свои вперёд, надувая, — и собака та была размером с кошку.       — По-любому всё так и было.       — Слышь, — он присел на корточки, поднимая за волосы голову мальчика, еле держащегося в сознании, — не отключайся настолько быстро. Портишь всё веселье.       — Блин, с ним уже не интересно. Бросай его, пошли к Томе, я слышал, его сегодня забирают после обеда. Надо бы оставить что-нибудь ему на память, — встретил своим злобным оскалом столь же злую ухмылку напротив.       Но их никто не сдал. Они живут не в том мире, где приветствуется распущенный язык. Если ходишь в синяках — ты сам упал. Здесь у них свои законы. В свои семь он выучил это назубок.       Когда год назад его прошлый приют прикрыли, всех детей разбросали по стране кого куда. В новом месте были новые порядки. И здесь ему вдруг повезло — почти сразу его взяли в семью. Но если кто-то и мечтал о родителях, то это был однозначно не Венти Барбатос. А вот те двое — да. Венти сразу чухнул, что к чему, когда остальные дети провожали его вместе с новыми родителями к машине. В их глазах была одна чёрная зависть, злоба, желание мести. Воспитатели под фальшивыми улыбками детей не замечали этого, что было тайной для маленького ребёнка. Но с тем, что бывает, когда тебя возвращают обратно в то место, где обитают именно такие дети, он столкнулся впервые.       В первую же ночь после приезда его лупили всей комнатой, на утро после этого, сейчас, эти двое. Ему не хватало сил. Он мог только смотреть на свои тонкие белые руки, в которых совсем, казалось, не было ничего, кроме костей. Почему у тех были руки больше? Раньше он не задумывался, но теперь, перед тем как отключиться, он решил узнать, из чего состоит сила…

***

      Порой он спрашивал себя, почему ему никто не рассказывал об элементарных вещах? Ему приходилось узнавать о них из книг. Он смотрел на остальных, и все они виделись ему столь знающими, будто уже прожили жизнь, но оказались в теле ребёнка снова, только все их родственники по старости уже умерли, и теперь, с этими стариками, заключёнными в ребячьих телах, просто некому быть, вот они и попали сюда.       Венти казалось, что его обманывают, что его по ошибке засунули сюда к этим старикам. Может, на самом деле он в доме престарелых, а не в детском доме? И его вот-вот возьмёт за руку родитель, скажет попрощаться с дедушкой, который слишком много плохого натворил за свою жизнь, и уведёт его подальше, ведь на маленького мальчика так легко повлиять такому плохому дяденьке… Но будь это всё так, он узнавал бы про устройство мира заранее, а не из драк и скользких ситуаций, откуда почти невозможно выйти победителем.       Думы, что он, может, и сам часть этих стариков, иногда сжирали его полностью, и словно не оставалось тогда в жизни вариаций — всё виделось лишь градацией одного сплошного болота. Но маленький Барбатос вскоре вновь и вновь оживал, как феникс из детских книжек, снова наполнялся блеском. Он вставал, кричал, бежал к другим детям и всех заводил в суматоху только что придуманной игры. Оживая, оживлял многих других. В эти годы его и прозвали Бардом, так как он мог встать когда угодно посреди комнаты и начать петь на ходу выдуманную песенку.       И этот маленький Бард чувствовал, что не на траве этого приюта заканчивается его значение! Что-то внутри постоянно толкало идти дальше, смотреть в свои бирюзовые глаза в отражении, вновь наполнять их светом и идти, напевая от такой энергии внутри, игнорируя чужую ругань. Его не раз называли беспросветным оптимистом, говоря об этом на манер оскорбления, на что мальчик лишь всегда пожимал плечами и шёл себе дальше, не желая слушать дальнейшее.

***

      — Ты делаешь успехи, маленький биолог! — было первым, что сказала юная учительница, когда седьмой класс покинул кабинет.       Она попросила его остаться после урока. Венти очень не хотел, но она не должна была знать, как ему противна. Он улыбался.       — Большое спасибо, — короткий поклон. — Вы просто очень интересно рассказываете. Извините, но можно я пойду? Учитель математики просил меня подойти к нему до урока.       — Оу, подожди… Я хотела предложить тебе, не хочешь ли ты вступить в кружок? Или хотя бы поучаствовать в соревновании?       — Это в каком? — он нахмурился и отошёл на шаг. Соревнования никогда не предвещали ничего хорошего, кроме ушибов и ненависти отовсюду в случае победы. Да и при неудаче тоже. Детям, да вообще всем людям, всегда было необходимо на кого-то выплеснуть свой гнев.       — Покажешь свои знания. Мы скоро будем проводить тест, я объявлю об этом позже всему классу, но хотела тебя попросить отдельно. Тебе ведь интересна биология, ты действительно читаешь параграфы, которые я задаю, и учишь то, что я прошу. И гора-аздо больше, — она улыбнулась, показывая все зубы.       Венти лишь почтительно кивнул, внутренне передёргиваясь от этой страшной улыбки.       — Хорошо. Если вы считаете, что мне нужно, я не смею отказывать.       Они попрощались на приятной ноте. Но как только он закрыл дверь её кабинета, от улыбки не осталось ничего. Холод ото льда в бирюзовых глазах. Он сжал крепче лямки портфеля. Просто её лицо было точно таким же, как у той женщины, что забрала его, но вскоре вернула в дом малютки, оставив в его личных вещах зачем-то свою фотографию. Лица этих вторых (после биологических родителей) на его жизненном пути предателей… Однажды, в шесть лет, он сжёг эту фотографию. Но и этого нечёткого воспоминания о снимке хватало, чтобы ненавидеть похожую на ту женщину учительницу.

***

      Сделав всё максимально быстро, он вновь сбежал с дополнительных занятий. Это дорогого ему стоило. Было сложно заработать себе репутацию преуспевающего ученика: сутками сидеть над учебниками, не имея возможности для личного пространства — этого просто нет в приюте, ибо абсолютно все стараются тебя отвлечь, лишь бы ты стал в итоге изгоем в их жёсткой системе образования из-за неуспеваемости; соглашаться на любые поручения, конкурсы; быть хорошим мальчиком с учителями, словно он все эти домашние собачки на поводках в парке; и много чего ещё, но самое ужасное — отказывать себе в главном, в своём тайном детище. Хорошо, оно было тайным лишь наполовину. Но главное, благодаря всему этому, ему удалось перехитрить эту систему: он прикладывал к учёбе и подхалимству столько сил и времени, не позволяя себе заниматься драгоценным занятием, что теперь может уходить из школы уже днём, пока остальные сидят там до позднего вечера.       Что такое драгоценность в понимании одного маленького мальчика?..

***

      И снова эти люди с собаками. Венти уже становилось тошно от того, как все эти гуляющие люди улыбаются. У них есть какая-никакая свобода.       Познакомившись в семь лет со всеми обычаями этого нового его места обитания, он уже повидал много пустых стеклянных глаз, смотрящих, как и он, в окна или же через забор во время прогулки во дворе приюта. Он называл их глаза серыми, не смотря на цвет. И чем ближе узнавал новую жизнь, тем больше окунался в пучину, не замечая, как серели собственные.       Только был он не из таких, как они. Он чувствовал себя другим! Считал себя другим! Ему были чужды все эти рамки. Тут он узнал, что в прошлом приюте была, оказывается, чуть ли ни свобода. И здесь ему её было нещадно мало. Так мало, как пространства в глухой комнате, если попадёшься. Не важно, виноват ли ты.       В его новом доме были такие законы, из-за которых пришлось поменяться. Делать вид, что ничего не было, понять и принять, что справедливости не существует, познать гнев и обиду, когда пришли усыновлять не тебя. Он тоже научился подставлять. Тоже научился быть изворотливым, хитрым, не знающим прощения. Так что обижали уже не его, а Он.       Но длилось это недолго.       В десять лет, после того, как его вернули снова, он сидел в своей комнате и смотрел на маленьких детей, только приехавших из дома малютки, запуганных, сжимающих каждый по игрушке. И в нём не было злости. Он уже давно заметил, что, когда далеко от своих сверстников, то не чувствует злобы. И прямо сейчас, смотря на то, как очередная пара забирает одного из маленьких, будучи наедине с собой у окна, он не чувствовал ни злобы, ни грусти.       — Венти-и, пойдём играть? — она любила растягивать слова и улыбалась ярко и широко всегда, сколько он её знал.       — Я не хочу играть с этими плюшевыми, — даже не взглянул. Но слышал, как она продолжает непоколебимо улыбаться.       — Тебе грустно, Венти.       — Что? С чего ты взяла? — повернул к ней лицо, улыбаясь.       Она аккуратно кладёт плюшевого зверёныша на кровать старшего, залезает сама и садится рядом. Они вдвоём смотрят в окно…       — Когда ты хочешь плакать, ты улыбаешься одними губами.       — …       Тишина была длиной в несколько минут. За это время он успел подумать и о том, в том числе, что дети в её возрасте редко сидят настолько спокойно так долго. Скрывать свои мысли от этой девочки было бессмысленно — что она ему сделает за них? И он решил сказать вслух:       — Если бы я на самом деле хотел плакать каждый раз, когда так улыбаюсь. Хмпф, смешно. Я так улыбаюсь постоянно.       И спокойным детским голосом ему прилетело:       — Ну так ты часто хочешь плакать, — так спокойно, безапелляционно.       Мальчик резко к ней повернулся. Она же продолжала смотреть в окно, почти не моргая. Он услышал, как часто стучит сердце, услышал своё дыхание носом. Опомнился, разомкнул сжатые губы и отвернулся в противоположную сторону.       Даяна положила руку ему на спину, спокойно поглаживая.       — После того, как умерла моя мама, мой папа тоже улыбался только губами, когда люди разговаривали с ним. Потом, позже, он выглядел бодрым, его глаза как будто бы блистали. На самом деле, взрослые просто идиоты. Они ничего не понимают.       — Ты о чём именно? — заинтересовавшись, поворотил лицо к ней обратно.       Она убрала руку со спины и взяла зверя на свои маленькие коленки, продолжая смотреть в окно.       — Они смотрят, но не видят… Что он плачет, а не улыбается.

***

      Она совсем маленькая ещё. Ей лет пять или шесть, Венти не узнавал. Она, как только открыла рот, произвела впечатление странной девочки. Задавала не детские вопросы, говорила чаще всего не об игрушках, не плакала, не звала на помощь, улыбалась старшим детям.       Малыши её возраста стали обходить её после нескольких разов, когда она отвечала им очень грубо, хотя вроде спокойным тоном. Юный Бард наблюдал за ней, оперевшись плечом о стену. Дети снова и снова пытались заговорить с ней, пока старшие накрывали на стол. Конечно, Бард халтурил. Зато он отметил из этой картины, что она не пропадёт и даже может станет потом именно той, кто будет обижать слабых, а не терпеть нападки сама. Что ж, ему до этого нет дела.       — Венти, чёрт тебя дери!       Он повернулся с улыбочкой и высунул кончик языка, присоединяясь к дежурным, подбежав трусцой, но всё равно получил по голове кулаком от «начальства».

***

      — Ты… В школе не так давно я узнал про слово «эмпатия».       — Что это? — её голос стал таким, какой он вроде должен быть у ребёнка — светлым, полным любопытства.       — Когда ты понимаешь, действительно понимаешь, что происходит с другими людьми. Я… Тоже не понимал раньше. Но то, о чём ты говоришь — это эмпатия, — он продолжал на неё смотреть, — Даяна, ты эмпат.       Она указала на себя пальчиком с вопросом в глазах. Задумалась, опустила голову. Он уже перестал ждать ответа и вновь обратил внимание к окну, но она внезапно спросила:       — И Венти тоже эмпат?       — … Я… может быть, — Бард почесал затылок.       — А почему ты не уверен?       — Мне… Я думаю, что наивен. И если я таков, это потому, что я плохо понимаю людей и не всегда могу сказать, кто и когда меня предаст. Я не вижу по ним… Думаю, эмпат бы увидел…       Она смотрела на него долго, пока выражения его лица сменялись. Боковым зрением тот видел, что на него смотрят. Но живя здесь, не можешь быть один.       — Давай сбежим. Я покажу тебе кое-что.       — Ха? — он негромко рассмеялся. — Тебе сколько лет? Уже хочешь сбежать?       — Ненадолго. Я видела несколько раз, как ты это делаешь. Значит, ты не боишься нагоняя от них, и я могу взять тебя с собой.       — «С собой»?..       — Ну, я тоже хочу сбежать кое-куда, — и вдруг она улыбнулась, обняв зверя поперёк и сильно наклонившись вперёд. Сейчас её улыбка была такой ехидной и загадочной, что Венти и правда потерялся на секунду: с кем он говорит?       — Тебе сколько лет?       — Шесть.       — Ты совсем не боишься?       — А чего мне бояться? Приют ведь не клетка. А наказание потом можно пережить.       «Это не клетка, и она не остановит. Не на траве этого приюта заканчивается моё значение».       — … Хорошо. Давай.

***

      — Куда мы идём?       Некоторые районы их города он знал очень хорошо. Но они шли уже достаточно долго. Венти даже начал думать, что другой на его месте спросил бы маленького ребёнка, не устала ли она, может, хочет отдохнуть, поесть — что-нибудь, но лишь думал. Это в семьях. У них каждый должен заботиться о себе сам.       Кругом незнакомые улицы, и она постоянно ведёт его дворами. Бард начал скучать, хотя и наслаждался свободой, когда ты вот так можешь просто ходить беспризорником, и никто тебе не указ.       Когда тебе шесть, пять, десять, кажется нормальным быть под опекой взрослых, не доверять своим суждениям, считать, что взрослые больше знают и верить их словам. О, в действительности мир жесток и все взрослые считают себя правыми.       — …ти. Венти.       — А? Что?       — Заходим, — взяла его за штанину и со спокойным лицом вошла в, на взгляд тяжёлую, дверь в грязном закоулке без яркого фонаря.       — А куда мы заходим?       — К друзьям. Мой папа с ними дружит.       Удивление. Раньше не доводилось встречаться с чужими родителями. Все, с кем он более менее общался, не знают своих родных.       — Твой папа там?       — Он спился. Мне так сказали.       «Так её забрали органы опеки…»       Даяна смело вела его сквозь столы, ряды пьяных мужчин. Бесстрашно, без омерзения. Венти смотрел на всё с интересом. Страха в нём тоже не было. Он обрадовался, смотря на то, какие все расслабленные. Алкоголь…

***

      — Иди отсюдова!       — Ну дайте! Дайте мне тоже!       — Хаха, смотри, он просит!       — Давай, спой нам песню! Спой нам! Ты, чёртова бардина! — подросток пнул его сбоку по икре.       Венти всё вокруг волновало в последнюю очередь. В очередной раз сбежав в свои девять, он, голодный, пусть и очень поздно, но возвращался в приют. В одном из дворов, которым он шёл, заметил… своих знакомых, которые как раз и избивали его в первый год жизни в новом для него house. Он впервые увидел пьяных детей.       И захотел так же.       Венти всегда был бойким: да, периодически бывал в апатиях и многое скрывал за улыбкой, но, как он думал и как слышал о себе — всегда являлся той зажигалкой для глаз остальных, давал их сердцам какую-то надежду… Ведь его собственные глаза сами часто светились этой надеждой. Так что он действительно начал петь. Он пел с отчаянной улыбкой на лице, очень громко. Его голос срывался, фальшивил. Они окружали, и он смотрел им всем в глаза по очереди. Гиены окаймляли маленького льва. Они приняли его в центр своего нестройного кольца. Неровные ноги, косые глаза, разбитые кулаки, и у одного синяк под глазом — Венти в курсе, что тот их груша для битья, всегда ходит рядом с ними. И раньше бы он не пошёл на такое, но сейчас был готов сам стать ещё одной грушей, лишь бы они дали попробовать этот чёртов алкоголь, о котором ведётся так много споров, криков и историй о родившихся детях от непросыхающих родителей, которые тут же писали отказы. Может, Венти тоже был отказником таких вот будущих родителей, которыми могли стать эти самые мальчишки перед ним? А может?! Эта мысль не давала ему покоя сейчас. Он слышал, что все уходят на дно бутылки, когда хотят забыться. Но до этого самого дня даже не представлял, что ему так искренне тоже хотелось перестать ощущаться. Конечно, это так понятно, это настолько понятно: подростки, что избивали его, были такими жестокими, потому что сами испытывали боль внутри. Только они были взрослее, они как-то достали всё это. Значит, вот как выглядят «косые», как называли это взрослые, глаза. Сейчас Венти как ничто другое в этом мире хотел себе такие косые глаза! Хотел эту «пьяную походку», хотел, хотел всё, что мог дать алкоголь.       Они иногда толкали его руками в плечи и грудь, пинали его ноги и кричали: «Пой!» И Венти пел. Он сглатывал и пел. Его голова шла кругом от адреналина. Один мальчик, их вожак, толкнул особо сильно, облив куртку и свою, и у Венти. Он жёстко упал на зад, не успел начать вставать — «вожак» сел к нему и грубо схватил за волосы, запрокидывая ему голову. Он стал насильно вливать что-то, название чего Венти не знал.       Было неприятно, больно. Оно воняло. Его тянуло выплюнуть эту жуткую бурду и закрыть рот. Но остальные обездвижили его полностью, тянули за подбородок вниз, лишь позволяли откашливаться ненадолго.       Ужас этот длился, казалось, очень долго. Они все смеялись так же, как выглядели — гиенами. Но он ведь спел им! Он думал: «Я заслужил! Я смог сделать что-то сам!» Всё походило на муку, но потом они отошли и кинули в него ещё одной бутылкой. Может, они хотели пробить ему голову, но Венти уже обладал реакцией получше, чем три года назад.       Он не понимал, что сейчас должно произойти. Но они смеялись и смотрели одобряюще на него, сидящем на растаявшем снегу. Их главный особо заострил сейчас на нём внимание. Младший следил, как глаза подростка прошлись по всему его телу. Короткая облитая чёрная куртка, тёмные волосы в снежинках, худые ноги в слегка облегающих серых джинсах — сейчас он был весь в грязи и следах от ботинок, взъерошен, с красными следами пальцев на шее и щеках. Шарф совсем развязался и выглядел таким же помятым, как сам ребёнок — таким Венти увидел себя. Но подняв глаза на подростков, не понял взгляд главного.       — Пей.       — Ты реально просто отдашь ему?! — возмутился один. — Какого мы должны с ним делиться?       Тот ухмыльнулся, не сводя глаз с мальчика:       — Он заработал. Пошли, ребята, — и отвернулся.       Темноволосый ещё посидел так немного в слякоти. Подобрал к себе ноги, садясь в позу лотоса прямо в ботинках, и стал пытаться открывать бутылку. Он пил её через не могу, через желание блевать от вкуса. Впадал в крайность. Пил и чувствовал, наконец-то, что его тело расслабляется. Тепло, глаза уже видят мир не совсем чётким. Горизонт постоянно наклонялся на несколько градусов. И в эту ночь он тоже не пришёл в приют. «Такому мне там точно не обрадуются…»       В эти же сутки он решил познать, сколько длится эффект этой дурной, вылитой из стекла. Он бродил по улицам, такой же замаранный. Хотел пробудиться от влияния алкоголя до конца, прежде чем возвращаться в приют. Всё шёл, шёл… И мысли его тоже шли. В стенках своего разума он забрёл в прошлое и в итоге стал говорить вполголоса:       — Раньше я пел очень часто. А к этому новому приюту до сих пор привыкнуть не могу, — с грустью. — Я ведь постоянно говорю себе: «будь сильнее!» и «будь жёстче!» — но так тяжело… Нет. Мне нужно это. Необходимо продолжать. Я стану жестоким, — он взглянул на небо, — я правда стану жестоким, честно. Я смогу выжить среди них, я обещаю!.. — и вновь упёрся в асфальт бирюзовыми глазами.       Это было тяжело. Когда твоя душа открыта и хочет петь, а на тебя каждые несколько дней нападают по ночам, в туалете, в душе, в столовой… В первые полтора года каждый раз он думал: «Всё, я больше не буду таким открытым! Я больше не буду таким доверчивым!» — но дни шли чередом, боль скапливалась. И запустился механизм: «Если я не могу себя защитить от зла, то я сам стану злом». Только для его души это было…       Сначала ему казалось это неправильным: уходить в себя, закрываться. Он начинал делать это потихоньку, сначала — в школе. Когда в каждом новом учебном году проходило перераспределение, и новые люди оказывались рядом с партой Венти, он начинал свои тренировки: молчал, целенаправленно и очень заметно игнорировал, насильно удерживал в себе смех от чужих шуток, отчего он всё равно выходил, но рваным и сильно громким — было очень неловко, однако это было только начало. Ему очень хотелось делиться — просто всем, что его окружало: что он увидел, что подумал, что почувствовал. Он знал о своей словоохотливости, но не позволял себе её больше — старался.       Затем перешёл на приют. Когда привозили новых детей — не бежал впереди планеты всей, чтобы поскорее познакомиться с членами их большой «семьи». До сих пор порой теплилась надежда, что они все представляют собой это слово, пусть и притянутое за уши. Теперь он стоял у стены, просто смотрел со стороны на малышей, не знакомился. А когда они к нему шли — игнорировал, уходил, грубо прогонял. Практиковал не улыбаться, пусть и ужасно хотелось. Очень хотелось их взять на руки, погладить по спине, убаюкать. Воспитательницы ко всем относились одинаково холодно. Когда он смотрел на этих холодных женщин в заляпанных передниках, ему становилось неприятно, ведь нужно было быть похожим на них — не было выбора.       Сейчас, почти в десять лет, у него уже достаточно хорошо выходило быть жестоким. Он нападал сам, если чувствовал, что вот-вот нападут, манипуляциями отбирал вкусную еду у тех, кто слабее — как у него раньше, совсем перестал играть с младшими и много чего ещё… Работы над своим поведением было так много. Но он добился даже того, что аж при самых смешных шутках мог заставить мышцы своего лица не содрогнуться вообще. Он мог, когда считал нужным, оставаться каменным, даже если веселье происходило прямо вокруг него и душа, как птичка, рвалась просто насладиться крохами детства.       При всём этом было его настоящее я. Оно никогда не оставляло в покое. Он был искрящимся в первом приюте, вечно пел и был заводилой. И сейчас в нём тоже постоянно блещутся эти чувства, все постоянно видят и слышат его оптимизм. Да и вроде бы он сейчас часто пел и будто бы много взаимодействовал с другими детьми. Однако, дело в том, что он лишь Выглядел искрящимся, когда внутри умирал от своей жестокости в чужой жестокости.       Быть постоянно: холодным или тёплым, замкнутым или общительным — у него выходило, хотя это и было сложно для психики.

***

      Когда они дошли до бармена, Венти невинно раскрыл рот в шоке от столького количества бутылок за спиной мужчины. Ни разу не видел такого. Пока Даяна уже шла за стойку, сразу оценил в этом тускловатом свете большие мышцы на руках бармена под белой рубашкой. Обдумывал их разницу, говорил себе, что нужно быть настороже. Но бармен выглядел так приветливо, наклонился к девочке, поднял на руки с улыбкой и начал расспрашивать:       — Тебя чего так долго не было?       — Да меня забрали…       — А… — поджав губы, он опустил девочку.       Через пару секунд она выбежала обратно к мальчику, и вместе они сели за высокие стульчики, продолжая разговор.       — Я… — было начала девочка, но потом потупила взгляд.       Венти не мог понять, в чём заминка.       К ним внезапно подошёл один большой мужчина, укладывая ладони на плечо одному и другой.       — Ну что ж, детишки. Привет, Даяна, малышка, — посмотрел с холодной, как отметил Венти, улыбкой на бармена. — Она в детдоме уже как год. Ты что, забыл, чья она дочь?       Бармен просто поднял руки вверх и отошёл подальше, продолжая свои дела.       Девочка повернулась к этому мужчине и крепко обняла за шею.       — Дядя Верый! А у меня теперь ещё друзья есть! Там появились. Вот, он мне помог, и я смогла оттуда выбраться к вам. А то меня оттуда всё не выпускают и не выпускают ни за что! А он уже несколько раз сбегал, — и сидит с широкой улыбкой.       Верый рассмеялся, оглядел тонкую фигурку настороженного Венти и кивнул тому, выпрямляясь.       — Ну что, кажется, Даяна принимает тебя в нашу завсегдатайскую семью? — и заулыбался немного огорченно. — Что ты хочешь, мальчик?       Венти, наконец, зашевелился и слез с высокого стульчика, чтобы немного поклониться мужчине.       — Не знаю, и… Да я просто… — он начинал нервничать.       — Ладно, — оборвал его лепет, — как тебя звать?       — … Бард, — и неуверенно посмотрел мужчине ровно в глаза.       — … А я дядя Верый, так и зови. Друзья Даяны — наши друзья, — указал он на других мужиков ладнонью, и те тоже заулыбались мальчику, поднимая вверх свои бокалы с неизвестными жидкостями. Посмотрев ещё некоторое время в глаза младшему, взял его за руку и повёл в сторону, говоря Даяне, что скоро вернёт.       Венти не мог объяснить, почему не чувствовал как таковой опасности. Просто шёл, смотря мужчине в спину, в другой угол этого места. Его руку отпустили.       — Мы обмывали её ножки ещё. Смекаешь?       — Да, я уже знаю, она сказала, что её отец спился, и мы идём к его друзьям.       — И чего ты тут хочешь? — теперь уже совсем невесело смотрел на него старший.       — Да ничего, — он внезапно почувствовал непонятную усталость. — Мы же детдомовские, погулять без надзора на свободе всегда хочется, — пожал плечами, оглядывая помещение. — А мы, кстати, вообще где?       Мужчина резко заулыбался.       — Ну, ты, кажись, наш человек! Мы в баре, малой. Неужели совсем не боишься?       — Чего мне бояться? Мне всё равно одна дорога. Так что хоть где, хоть с кем… Хотя нет. С кем — это важно. Но вы, вроде, интересные люди.       Мужчина громко рассмеялся. Потом они стояли молча с минуту. Верый вновь начал:       — Хочешь прикол?       — М?       Мужчина прошёл быстро к девочке, подхватил её на руки и громко сообщил:       — Даяна, хочешь поиграть в перемешайку?       — Да! — тут же ему прилетело с энтузиазмом.       Народ сразу оживился и потянулся к стойке. Даяну забрали за этот барный стол, и, с помощью бармена, она стала принимать заказы: перед ней выставили много рюмок и стаканов, много фужеров с напитками; по очереди мужчины просили её «сделай, чтоб вкусно» или «делай, что хочешь», и она смешивала — лила, распределяла, добавляла там капельку этого и того, будто разбиралась.       Венти уже начал думать, что отец, стало быть, и крохотную дочь уже учил разные напитки пить?       Но когда все более менее расселись по местам, мальчика резко потянули за свой стол мужики во главе Верого. Они посадили его, как своего. И новый знакомый стал объяснять:       — Я знаю, это странно. Но она та, кто ни разу не пробовав алкоголь, по запаху бухает одно к другому, и у неё получаются интересные коктейли, чего сама, конечно, не может понять. Ты не думай, мы её никогда не спаивали. Отец её сильно любил… Может, у неё острый нюх?       — Кто ж знает, — один из-за стола. — Кем там была её мать?       — О-ой, да кто ж теперь вспомнит? На самом деле, малой, — наклонился Верый уже конкретно к Венти, — её отца б уже давно все забыли. Мало ли кто тут заливался, а потом сгинул под забором. Тут вся прелесть была в его дочери. Она — просто маленькое обаяние этого бара. Водил он её сюда вместо садика. Мы уже привыкли с ней нянчиться. Считай, выросла здесь. … — пристально оглядел мальца, — Может, тоже будешь вместе с ней сюда заглядывать?       Венти захлопал глазами, обдумывая.       — Я не против…       — Договорились. Приходи, захаживай. Смотри, может тоже научишься напитки смешивать. Потом работать где-то надо будет, в бармены пойти сможешь, — и рассмеялся.       Вдруг пошли чоканья, и постепенно все это подхватили, разнося по всему бару громкий смех и шутки, суть которых Венти улавливал не до конца. Больше всего его удивляло, что Даяну здесь действительно слушают. А постепенно он и сам стал расслабляться среди них и даже забыл, что время продолжало, между тем, идти…

***

      «У Даяны, в силу возраста, не смогло возникнуть подозрение, что, знакомя его с друзьями папы, знакомит его с алкоголизмом. Она ведь говорила, что просто знакомит его со своими друзьями…» — будут говорить в будущем люди, думал Венти, представляя будущее, где он начал бы здесь пить.       Уже не помнит, с каких именно слов всё началось, да и сколько времени прошло. Но когда его вдруг спросили, чем он будет тут заниматься, сразу предложил своё пение. И эта куча пьяных мужиков аплодировала ему. Он знал много песен, которые крутятся сутками по радио и у всех на слуху. Так, сидеть за столом в баре рядом с этой девочкой и кучей мужиков становилось всё веселее!       Пили все, кроме Даяны и Барбатоса, сидящих с соком. Венти повернулся к ней в один момент, смеясь с шутки, которую абсолютно не понял, но с которой все ржали, и от этого было так хорошо. Она спокойно смотрела на него.       — Тебе лучше?       — А? Да… — он нахмурился и замолчал на долгих пару минут, потом вновь к ней обратившись, — Ты позвала меня с собой не только, чтобы смочь сбежать?..       — Чтобы ты стал счастливее. Потому что, — она потянулась к его уху, — папа всегда был счастливее здесь.       «Понимает ли она, из-за чего?..» Но ничего не сказал. Это была не его забота, всё же. Всё же… И он расплакался в этот момент. Зарыл лицо в ладони, словно просто дало в голову, и он придерживает её руками. Но на подбородке собирались капли. Они падали на кожу, не скрытую шортами, а свет от бара окрашивал их в разные цвета. Слёзы эти выглядели, думал он в моменте, будто хрусталь — так сильно напомнили дорогие камни арфы, залёгшей глубоко в память, когда были на экскурсии с классом в прошлом году. И почему он сейчас вообще об этом вспомнил?.. Но продолжал об этом думать, пока плакал: даже туда попал только потому, что тогда в последний раз был «домашним». «Я был там только благодаря их подписям…»       «А Венти не поедет!» — сразу же крикнула обделённая мозгами, как про неё все говорили, девочка в их классе. — У него родителей нет! Бездомные не ездят по экскурсиям! Ему никто не поставит подписи согласия.       «Как же вытянулось её лицо, когда я принёс эту сраную бумажку. Хоть за это спасибо тем людям».       Но они всё равно вернули его обратно.       «И почему я вспомнил обо всём этом сейчас? Именно сейчас, среди веселья», — негодовал он. И не мог перестать плакать, совсем сгибаясь пополам.       Даяна взяла его за руку, и они ушли отсюда. Уже была ночь. Венти не хотел, чтобы курящие на улице видели его слезы. Они отошли подальше, засев в закоулок между домами. Как прислонился к стене спиной, сразу скатился вниз. Никак не мог прекратить рыдать, сидя на корточках и обнимая себя руками. Она мягко гладила его по голове…       — Эти твои прошлые, они просто недородители. Им вообще детей иметь нельзя. Не плачь из-за них. Не плачь, Венти…       — Откуда ты знаешь?.. — тихий шёпот.       — Я видела в окно… Я сидела у тебя на кровати тогда, прости. Поэтому я видела, как они привезли тебя обратно, а потом ты всё не уезжал к ним, не уезжал… Я тоже одна там. Давай будем одни вместе?       — Поэтому ты всё хотела со мной подружиться…       — Всем нужен друг.       Бард грустно улыбнулся…