V
15 февраля 2024 г., 05:45
Отовсюду слышится, что мы всегда начинаем ценить, только когда уже потеряли. Но даже если всегда думаешь, чтобы ценить, правда ценишь, ценишь очень сильно!.. Теряешь всё равно.
***
Отблагодарил ворованными конфетами, целой кучей, которую собирал месяц отовсюду. Когда думали, куда их спрятать, то его взгляд упал на её игрушку: тот был такой странной формы, что животным это было немного неправильно называть, поэтому про себя он окрестил его зверем, а позже оказалось, что его так и зовут. И они спрятали их в Зверя: вместе распороли, вместе придумали карман. Да, немного сдружились: иногда он играл с ней, иногда она водила его в то место снова, а порой они вместе получали сильнейшие нагоняи, и их запирали на сутки. Там они обсуждали будущие планы побегов и кому нужно отомстить следующему за обиды свои и тех, кто слабее. Что он и сам обижает и притесняет кого-то, он всегда старался не думать… Однажды им не удалось сбежать. Охранник поймал, когда во время прогулки уединились среди деревьев, собираясь перелезать через забор. Это было и неожиданно, и ожидаемо, ведь попадало каждый раз именно охраннику, и он наверняка стал за ними конкретно так следить. Даяне было очень неловко, а Венти сдерживал гнев под весёлой улыбкой. Он хлопал глазками, пока этот строгий мужик вёл их к надзирательницам. Было понятно — выдаст их место. Необходимо было срочно что-то сделать. И вот из-за этого случая они и стали промышлять алкоголем: Венти расспрашивал поначалу спокойно, но уже скоро настырно, как дела в жизни у этого охранника, чего он хотел бы; было невероятно скучно, но тот, и это главное, остановился, чтобы рассказать, пусть и поначалу с неохотой. Человеку только дай повод выговориться и сделай вид, что тебе нормально или интересно — так всё. Вот они и стояли, слушали, а Венти вслух чухнул из этого всего, что бутылочка примитивной бы не помешала. На том и разошлись, что будет неофициально отпускать их, закрывать глаза на происходящее на камерах в свою смену. — А как мы её достанем? — Я… Я предложу своё пение. Отработаю эту бутылку, — он сглатывал, нервничая. Просто петь — одно дело, а хотеть за это бесплатно вещь — совсем другое. И пусть перед глазами крутился прошлый опыт с теми подростками, сейчас это всё же были целые взрослые. Они шли почти молча. Даяна пролепетала пару раз о чём-то, а старший чересчур нервничал, чтобы как обычно весело улыбаться сейчас. Сразу пошли к знакомому — Верому, объяснили свой план. Тот долго думал, затем всё-таки пошёл поговорить с управляющим. Через время, когда и у Венти уже получилось расслабиться в разговорах старших с картами на руках, Верый объявил громко всем гостям, что теперь у них будет подрабатывать юный певец. — Эксклюзивно, только здесь, несколько раз в месяц вы сможете услышать юное дарование! Не пропустите! Мы объявим заранее, когда юнец будет выступать, а сегодня поприветствуем его официальный дебют! — и начал хлопать, пододвигая и остальных к тому же. Венти не ожидал, что они согласятся, но не замялся. Спина его выпрямилась, а грудь расширилась. Конечно, он понимал, что тут куча пьяных, именно пьяных людей. И кто-то бы подумал, что будет обидно, что тебя никто не слушает, и Венти знал таких, их было большое количество. Но его совсем не волновал этот факт, он не был ввергнут в такого рода комплексами. Наоборот, они именно что были достаточно пьяны, чтобы просто подхватывать песни, не обращая внимания ни на что. Все так веселились! Мужчины в забытии и Венти в своей стезе. Что может быть лучше? Ещё и бутылку примитивной получил в конце. Следующую такую они подогнали ещё через два месяца. Буквально умоляли охранника их и отпускать, и прикрывать, и отсрочить оплату. Это было действительно сложно — разъяснять этому человеку, что они всё ещё только дети и не могут каждый месяц находить ему бутылки, ведь им никто в детдоме не даёт и рубля в собственные руки. Когда они лишь ещё только думали над тем, как же объяснить, наконец, охраннику, Венти вновь чувствовал свою неучность. Всегда считал себя неполноценным из-за того, что физически не имел возможности узнать всё, чему могли бы его научить родители и другие родственники. Если бы они только были… И когда он всё же открылся Даяне и рассказал, что честно не знает, что им делать, малышка напомнила, что у них двоих, то есть и у него теперь тоже, есть много дядьёв, у которых можно это спросить. Тогда он завис на долгую минуту, прежде чем натянуто и очень грустно улыбнуться. «Да, теперь у меня есть дядья…» Проводя по-настоящему много времени с ней последние полгода, он стал физически чувствовать изменения в себе. Это словно лёгкий, но очень холодный ветерок, сквозняк: ты чувствуешь холод, понимаешь, что откуда-то дует прямо тебе в поясницу, думаешь об этом порой, но ничего не делаешь, а однажды берёшь и находишь ту самую трещину в затирке. И так вот однажды он понял свои изменения: ему вновь не стыдно постоянно возиться с ребёнком (среди его сверстников и старших это зазорно); возможно стал слабее в чужих глазах от того, что… мягче? Нет? Да. Он стал мягче, внимательнее, заботливее — стал вновь разрешать своей природной доброте быть. Стало более менее плевать на насмешки. Ему больше не нужно было быть равным среди них. С Даяной он всё больше возвращался к себе, и это нравилось, ведь душа всё время взывала к тому, что на самом деле его. Они вместе с Даяной стали устраивать беседы с младшими про то, как вести себя. Надзирательницы звали его выскочкой, тупой училкой, ставили палки в колёса при каждом подвернувшемся случае, но в целом дела им ни до чего не было. Сначала их действительно было только двое, затем они очень быстро переманили гибких характером малышей и детей до шести лет. Их целью было прекратить череду жестокости, что порождала страх и череду страха, которая порождала жестокость. И это, безусловно, было прекрасной целью, — гордились они. В школе Венти узнал о слове «утопия», и теперь называл их занятия именно так, а их самих — утопийцами, смеясь с этой схожести с утопленниками. Ведь они не далеко от тех — у них всех здесь одна судьба. Только если не сделать что-то экстраординарно важное, значимое, что сильно продвинет тебя. Или знакомиться нужно со значимыми людьми, вертеться. Однако, немногие находят в себе смелость. Стремление к хорошему, к доброте, порядку, равенству, счастью. И пусть это хорошо, но…***
— Что ты делаешь, а?! — толкает его в грудь, — Куда ты постоянно ходишь? Чё ты трёшься возле охранника, падла?! Втираешь ему что-то о нас? Он теперь ловит нас чаще, чем раньше! Стал даже сдавать! Доносишь, значит? Венти стоял абсолютно спокойно перед этим, уже давно вошедшим в переходный возраст, верзилой. Рядом стояло ещё несколько таких же грузных парней. Вожака среди них не было. — Отвечай, блять, Бардина! — наступает, толкает в грудь. Мальчик оглядывает всё и вся в поисках лазейки, ведь у него всё ещё не получилось ни разу подраться со старшими и выйти победителем за все три года. Сила не была его преимуществом, пусть он и много тренировался. — Во-первых, отстань от меня со своими жалкими словесными нападками, — он толкнул того в ответ, отходя назад на пару шагов и становясь в широкую стойку с хмурым видом и серьёзным взглядом, — А во-вторых, ты действительно, чёрт возьми, думаешь, что мне есть до вас всех дело?! Выхода не было, их уже кто-то довёл — глаза горели пламенем, кулаки сжимались, мышцы стояли в напряге. Они окружали вновь. Именно здесь, на свободе, когда у него совсем другие планы! Злость окутывала Венти горло, именно сегодня у него был важный день. И понимая всё, в такие моменты он мог позволить себе хотя бы отыграться и получить за дело, нежели просто: — А где же ваш Вожак? Шавки действуют без его ведома? Что, ослабил цепи? Давно вас не ставил на место? В последнее время вы проворачиваете дела за его спиной… — таких речей эти точно не выдержат. Он знает об этом, потому медленно ухмыляется, пока говорит, готовясь отбиваться, сам внутри делая ставки, на сколько именно хватит сил сегодня. Кулак летит прямо в ухмылку, не дав ему договорить. Отсюда не вылезти целым. Но это был кулак, летящий не в него. Не почувствовав удара, мальчик раскрыл глаза и увидел перед собой разъярённого Вожака, а под его ногами — того парня, который уже замахнулся, но его опередили?.. Он пинал его со всей дури в грудь и орал прямо посреди переулка: — Я разве отдавал приказа трогать этого чмыря сегодня, ублюдок?! Распластанный, парень кашлял и пытался остановить его ногу, но Венти показалось, что он уже услышал хруст костей. Насытившись, Вожак ринулся на следующую шестёрку, пока остальные убегали. Не мешкая ни секунды, Венти тоже уже бежал от них со всех ног. «Неужели?» Неужели сегодня всё действительно будет так, как ему необходимо? И даже лицо не разбито, даже успели синяки все сойти, что повышало его шансы на успех сегодня. Отдышавшись перед заветным зданием, последняя его мысль перед тем, как войти, была: «наверняка он сделал это взамен на что-то». Вожак всегда просил о странных вещах…***
Венти много ломал голову, как «переманить на сторону добра» остальных детей, у которых уже сформировался характер, устои и привычки. В свои же шесть-семь он был в мышлении гибок, насколько мог судить, но живя здесь четвёртый год и изучив абсолютно каждого в этих стенах, видел, насколько они загнанны, жестоки и консервативны. Как гиперактивного ребёнка, если он особо мешал на уроке, его отправляли прямо во время него к школьной психологине. Иногда он ходил туда сам. Её звали Мариенна, и не то чтобы Венти привязался к ней или, не дай чёрт, считал её матерью (среди детдомовских это было частым явлением, и Венти гордился, что у него такого нет), но она была достаточно полезной квалифицированной взрослой, от которой можно было узнать много новых слов и фактов, что потом часто повторял в голове, чтобы запомнить, впитать. Она суммировала некоторые его размышления, собирала картину воедино, когда сам он не мог чего-то понять. Делала выводы, но не настаивал на своём. У неё был небольшой кабинет, мягкий ковёр и приятный угловой старый диван. Не понимал почему, но было будто бы комфортно… А ещё стояли красные пластмассовые часы без задней крышки, и каждый раз, когда он не от гиперактивности, а сам приходил что-то спросить и садился на диван напротив неё и её компьютерного стола, то видел неприкрытые батарейки и параллельно разговорам прислушивался к тиканью… Под эти звуки он узнал, что дети сами по себе и гибки, и консервативны одновременно. Мышление их хорошо поддаётся влиянию, но то, к чему уже привыкли, менять очень сильно не любят. Поэтому прямо сейчас он думал над тем, что процесс перевода на доброту будет долгим, но если гнуть своё, то дети могут привыкнуть, то есть, у них поменяются привычки. И этот шанс перемены стал одним из главных его ориентиров. Да, было сложно, но не сложнее, чем жить в полной жестокости и страхе. И он продолжал работать над собой, показывая пример другого поведения. Благодаря Даяне в нём зажигались искры снова и снова сильнее даже, чем когда он жил в первом приюте, а ведь там была целая свобода! То есть, рядом с Даяной он находил свою свободу! И когда это окончательно до него дошло, им было принято решение и вовсе отказаться от злости. Не отвечая грубостью на грубость, колкостью на жестокость и кулаками на колкости, он чувствовал, как тяжело это изнутри принимается. Он стал очень много спрашивать, советоваться с Мариенной. Вот только она разъяснила, что и нельзя, и не получится: — Почему ты хочешь от неё отказаться? — Чтобы больше не быть злым. — По-твоему, злость — это плохо? — Конечно! Она порождает столько жестокости, столько страха!.. — бирюзовые глаза глядели в сторону. — Это ведь так очевидно… — Испытывать злость — это нормально. Это твоя ответная реакция на что-то. Допустим, когда тебя обижают, что ты будешь делать? — Конечно же драться! Что ещё? — горделиво хмыкнул ребёнок на диване. — Ты будешь защищать себя, верно? Но если бы не было злости, а был, допустим, только страх, то что? — её голос всегда был мягок, но довольно настойчив. — То защищаться будет гораздо сложнее… Обычно, если это надзирательницы, то не выгодно вступать в драку, здесь нужно отступить, — психологиня молчала, и Венти ушёл в свои мысли: — Если только страх, то сделать с собой что-то будет очень трудно. Это как искра, когда трёшь камень о камень в лесу — если есть хотя бы немного злости, а не только страх и смирение, то есть возможность, что сможешь взбушеваться и пойти в атаку! — поднял на неё блестящие глаза и даже задышал быстрее. — Поэтому не стоит пытаться отказываться от чего-то, что тебе дано. Твой мозг посылает сигналы в ответ на раздражители. — А… Я понял, — он загадочно улыбнулся. И хотя с психологиней ему было легко размышлять об этом, всё же взяла досада от того, что пообещал себе быстро что-то, а теперь нужно от этого отступать… У этого вопроса про злость явно должно было быть другое решение…***
Как-то, в обеденный перерыв сидя высоко на дереве в школьном дворе, Венти вслух очень долго размышлял и пришёл к открытию: — Нам всем, как только мы попадаем в этот детдом, говорят: «Не будешь слушаться, с тобой никто дружить не будет…», вот только в итоге слушаемся мы и надзирательниц, и тех детей, что сильнее. Сильные они, потому что старше. А им, в свою очередь, говорили то же самое, и они тоже слушались и боялись. Мы боимся побоев и одиночной комнаты, что нам не дадут еду или не будут выпускать много дней гулять… Это санкции, — ещё одно слово, которое он узнал от старшеклассников, уже изучающих экономику. — Но, обиженные унижениями, мы ищем больше власти, — уже из уроков истории. — И, вырастая, отыгрываемся. Но это всё, выходит, идёт от управления, от надзирательниц. Они тоже упиваются своей властью… О, они упиваются ею сполна! Как дядья в таверне! — Венти рассмеялся; вдруг его улыбка резко спала. — Но ещё как последствия выступают замкнутость, угодливость, безынициативность, подчиняемость, приверженность стереотипному поведению, — перечислял он заученно, загибая пальцы. Периодически вызубривал интересное из книги по психологии, что дала ему на время Мариенна. — Угодливость… Мы пытаемся угодить, а им всё мало. Они только ещё больше пьянеют от своей власти, им нельзя угодить, по крайней мере, надолго точно нельзя — позже вновь обязательно выведешь из себя и будешь снова побит. Я… — и тут его охватила беспомощность, — должен что, забрать у них власть и править сам? После всего дня — школы и своего личного святилища — сразу нашёл Даяну и сгрёб её в охапку. Она не сопротивлялась и молча выслушивала все его умозаключения. Она долго ничего не говорила. Венти уже совсем повесил нос. И вдруг она лапкой Зверя стала гладить его по голове. — Но ведь у тебя же не получится, — прилетело ему по-простому. От этого Венти стал лишь мрачнее и лёг, незаметно снимая тапочки, на свою кровать лужей. — Но не расстраивайся! У тебя не получится взять власть, потому что ты не можешь быть сильнее надзирательниц. И я не знаю, как нам сделать злых добрыми, потому что они слишком сильные… — тут замолчала уже и она сама, задумавшись на долгие минуты. — Но младше… Венти. Младше, чем подростки — мы ж можем сделать с ними что-нибудь! — Как ты можешь быть так уверена? — А почему я должна быть не уверена? У нас же потихоньку получается! Ну же! — она усиленно гладила его по боку лапами потрёпанной игрушки, смотря в его личико прямо рядом с собой. Мальчик внезапно схватил девочку и уволок якобы спать, крепко сжимая. Под его закрытыми глазами вертелось столько чувств. Сначала она притихла, но затем повернулась лицом к лицу и стала гладить его по волосам, только уже своей маленькой ладонью. — Тебе нужно успокоение? Ничего, ничего… Мой папа тоже много раз обнимал меня так молча. Я здесь. Мы справимся, Венти…***
Не сразу и не глобально, но некоторые люди действительно могут поменяться. «Подросток будет стремиться узнать новое любыми путями — посредством общения со странными приятелями («чем человек необычней, тем интереснее») и т.д.» — читал вслух мальчик строки. Может, для Вожака он и есть этот странный человек? — Слышишь? Ты. Спускайся, я сказал, — парень пнул ногой толстое дерево, на ветке которого Бард сидел. — Не-ет, вовсе не слышу. — Слышь, в тот раз, когда я примчал проучивать своих псов, это не для того, чтобы защитить тебя. — Ага. И поэтому сегодня ты пришёл наверстать это и надавать мне сам? — мальчик выгнул бровь и посмотрел с высоты на юного бугая, скептически его оглядывая. — Нет, не здесь. Действительно — не здесь, во дворе школы во время обеда. Все дети из их детдома ходят в эту школу, но школа есть школа, и тут не закрывают глаза ни на драки, ни даже на ругань. Тут и от занятий отстранить могут, а затем, при сколько-то повторном нарушении, и вовсе выгнать. Были здесь такие ребята, теперь у них неоконченное среднее образование и они выживают, как могут. Одного посадили надолго за кражу, недавно слух прошёл… — Если ты сейчас же не спустишься, вся моя комната придёт и отдубасит тебя во сне, блять! — пнул дерево со всей дури снова. — Мда… — аккуратно слез и, словно ничего не боясь, стал смотреть ему в глаза спокойно, даже скучающе. — Как я ненавижу этот твой взгляд! Но Венти лишь молчал и держал руки в карманах школьных брюк. Он знал, знал прекрасно и почти лучше всех, какое выражение лица любил этот человек — слезливое, умоляющее, с ужасом на дне зрачков… — Иного не будет, — холод и отстранённость сопровождали его слова. — Ах ты! — вид оскорблённый, уже сжал кулаки и стал наступать, но затем резко выдохнул и убрал руки в карманы. — Чёрт, выбешиваешь, — он глубоко вздохнул и медленно выдохнул. Венти на секунду удивлённо раскрыл глаза шире: что, Вожак так всё-таки умел? Правда? — Я вообще не за этим. — А за чем? Разве выпускной класс не должен быть занят даже на обеденном перерыве? Или ты, как и твои… люди, — сквозь зубы сказал он вместо привычного «шавки», — собираешься остаться на второй год? — Что? Вот ещё! Да никогда в жизнь. — Хм… И чего тебе нужно? — Венти уже напрягся всем телом, ожидая чего угодно. — Иди за мной. — Нет, — мальчик нервно рассмеялся. — Ты шутишь? Чтобы вы меня отпиздохали где-нибудь вне школы? — Не сегодня. Но ты мне должен, помнишь? Я… — внезапно он смутился и отвёл взгляд в сторону, заставая Венти врасплох уже раз, кажется, в третий за последние пару минут, — услышал на днях случайно, что ты танцами занимаешься. — Что? Вокруг всё перестало двигаться, слышаться, даже видеться — просто существовать. Теперь у него отнимут последнее — его святилище.
