прощальные слова тебе я тихо промолчу

сегодня первым зрелищем с утра оказывается милый улыбающийся кайл, рядом с которым сидит женщина лет сорока и увлеченно его слушает. миссис шейла неплохо выглядит для своих лет: у нее довольно приятные мягкие черты лица, волосы темнее волос сына на несколько оттенков, но они такие же кудрявые и собраны в высокий хвост, а еще от нее чувствуется аромат приторно - сладких цветочных духов. их беседа непринужденная, до эрика доносятся лишь обыденные рассказы кайла о больнице и лишь иногда слова женщины. «видимо, мама. придушил бы обоих», — думает и идет в ванную, лишь кивнув той в знак приветствия. он знает, что никогда не почувствует материнской любви, и это ощущается действительно больно. будто бы кошки острыми когтями залезли внутрь тебя и скребут, а кто - то невидимый стоит напротив и, одновременно с ними, резкими движениями вставляет нож в грудь и прокручивает его, держась за рукоять.

***

время, когда приезжает кто - то из родителей пролетает, конечно, быстрее, чем в одиночные дни. когда миссис шейла уходит, прощаясь с сыном, луна еще не светит в решетчатое, почти всегда закрытое окно, но на улице уже явно темно. кайл снова возвращается к кровати, садится, оперевшись о ее спинку и, иногда поглядывая на соседа, достает принесенные посетительницей вещи. — это была мама, если что, — зачем - то говорит, нарушая тишину, которая, казалось бы, давит сильнее больничных стен — я не спрашивал — думал, будет интересно — попробуй подумать еще раз, может к чему умному придешь, — язвит и надевает наушники, демонстративно отворачиваясь от собеседника. «смирись, он просто маленький мальчик с недостатком внимания», — пытается успокоить сам себя, снимая головной убор и кладя его на прикроватную тумбу. гребешок для волос всегда лежит в первом ящике этой же тумбы: золотые, как говорит мама, кудри, невозможно расчесать чем - либо другим. проводит предметом по прядям непослушных волос, что выпрямляются, а потом снова превращаются в маленькие завитки. старается не думать ни о чем, но образ картмана зачем - то снова и снова всплывает в голове. мотает головой из стороны в сторону, пытается от себя странные мысли, что, правда, получается не очень.

***

— я не ребенок, мне уже шестнадцать лет, мистер гауч, — рукой поправляет челку, спадающую на глаза, — я устал сидеть здесь, в четырех стенах, с этим… — обреченно вздыхает и кивает в сторону кайла, — …с ним. я хочу выйти на улицу, пожалуйста. — эрик, я понимаю, но мы несем за тебя ответственность и выпустить тебя за стены больницы без сопровождения взрослого… — виновато смотрит на пациента, — мы, к сожалению, не можем, а твоя мама все еще не приехала. извини, — доктор гауч разводит руками и, понурив голову, выходит из дверей палаты. постоянное нахождение в душном помещении больницы действительно надоедает. когда все, что ты видишь кроме облезлых стен и соседа по палате, к которому испытываешь далеко не самые приятные чувства — это другой такой же серый и старый корпус лечебницы и почти голые ветви деревьев за окном, качающиеся из стороны в сторону, начинает казаться, что сходишь с ума и способов отвлечься от всего этого не так много, разве что чтение да хождение по больничным длинным коридорам. «да вы издеваетесь», — смотрит на кайла, который вместе с мамой начинает собираться, вероятно, на прогулку. «вселенский заговор против эрика картмана? невероятно», — хочет расцарапать его веснушчатое прелестное лицо, свернуть шею или попросту убить. зависть зависть зависть. — ой, милый, здравствуй, мы с тобой так и не познакомились, — с улыбкой произносит миссис шейла, вырывая эрика из не самых приятных мыслей, — я шейла, мама кайла, но, думаю, ты уже понял. — да, здравствуйте, — хмурится, потирая виски двумя пальцами, — он говорил. меня вы тоже уже знаете, — пожимает руку женщины в знак вежливости. — мы тут собирались выйти во двор, походи-, — осекается, глядя на инвалидную коляску сына, в которую тот, наконец, разрешил усадить себя, но с условием, что только вне больницы и только, конечно же, ради его безопасности, — по-погулять. да, если доктор гауч разрешит, то…не хочешь сходить с нами? — мам, мы- — пойду, — даже не раздумывая отрезает картман. в ситуации, когда выходишь на улицу раз в тысячелетие, компания играет самую последнюю роль. даже если она состоит из рыжего идиота в зеленой шапке. — вот и договорились. я поговорю с доктором, а вы, — смотрит поочередно на обоих, — одевайтесь.

***

кайл пока что не успел объяснить матери, что они с эриком, кажется, не ладят. не посчитал нужным беспокоить и вот, где он теперь. идет сидит в инвалидной коляске, что везет миссис шейла, а рядом, опустив голову и шелестя опавшими под ноги листьями, медленно бредет картман. сейчас начало октября и погода действительно радует: небо не затянуто тучами, лишь светло - серые облака закрывают яркое солнце, что, кажется, уже перестает греть, а холодный ветер забирается под воротник куртки, вызывая мурашки. территория больницы не сказать, что большая. три корпуса, ограждённые тёмным высоким забором, две детские площадки, краска с которых слезла давным давно, прогулочные дорожки, парковка с каретами скорой и много - много голубых маленьких елей. иногда ему, брофловски, кажется, что улыбаться картман не умеет. от слова совсем. лицо его постоянно расслабленно, уголки губ опущены, а взгляд серый, как небо в момент прогулки. первый и единственный раз, когда он видел что - то похожее на улыбку — ухмылка в первый вечер знакомства с последующими угрозами быть покалеченным. и…это не было плохо. но сейчас он смотрит на того, кто в открытую ненавидит его, и видит…искреннюю улыбку? что ее вызвало не знает, он даже не задумывается, что кто - то может быть рад простой вылазке на улицу. кайл нехотя подмечает, что это красиво. ему идет. все время на улице они не обмолвятся и словом, но это далеко не последняя совместная их прогулка. ***       «я не хочу признавать, что он начинает мне нравиться. я его ненавижу. он идиот. у него есть чертовы веснушки, он хромает на одну ногу, ездит гулять на инвалидной коляске (я еще не опустился до того, чтобы шутить над ним из — за этого, но, чуть позже начну, обещаю), да блять, чего стоит одна эта шапка — ушанка из какого — то зеленого меха, которую он надевает каждое утро, хотя в палате совсем не холодно. серьезно, я ненавижу его. ненавижу за каждое совершенное действие, но меня пугает, что среди этой ненависти находится место для…симпатии??? Я ДУРАК» с выдохом захлопывает блокнот, кладет под подушку и снова проваливается в сон.

***

в практике доктора гауча было не мало случаев, когда пациенты, жившие вместе по вынужденным обстоятельствам, на дух друг друга не переносили. но эти двое…они отличаются от остальных. да, картман вспыльчив, груб и агрессивен, ему тяжело знакомиться с новыми людьми, он не умеет вести себя с ними, и поэтому сначала подколы и слова ненависти, доносящиеся из их палаты, не вызывают удивления, но…то, что доктор увидит его рядом с кайлом на одной кровати, пока те играют в карты было, мягко говоря, неожиданностью. — ты жульничал, еврей, — безэмоционально говорит, смотря на реакцию другого. он все еще не до конца понимает, почему и как он оказался здесь, в такой дружеской обстановке. — ты сейчас сам евреем станешь, по-ро-се-но-чек, — по слогам произносит брофловски, повторяя интонацию навестившей лишь один раз эрика матери, — если кто и жульничал, так это ты. — докажи, — складывает руки в замок, смотря прямо в зеленые глаза. — во - первых, — указывает пальцем на колоду с главной картой, — козырем было красное сердечко, а ты побил…что? что смешного я говорю? — возмущенно смотрит на собеседника и немного толкает того в плечо. — брофловски, какой же ты идиот, — картман заливается смехом, держась за живот, — т-ты буквально назвал м-масть карты красным сердечком и серьезно рассуждаешь о правилах игры? — он задыхается, почти падая с кровати от истерического смеха — я…- не до конца понимающим взглядом смотрит на смеющегося, но когда до него доходит…- я тебя терпеть не могу, картман, — не сдержавшись тоже начинает смеяться, закрывая покрасневшее лицо руками.

***

«мы сегодня играли в карты и видел бы ты его серьезное лицо, когда он растолковывал мне про «красное сердечко на козыре». я чуть не умер. нет, все-таки он придурок»

03.09.2005

«в последнее время я часто думаю о нем, но потом вспоминаю о реальности. о том, что я болен. о том что…он болен. не знаю каковы наши шансы, но я был бы рад успеть полюбить его больше, чем ненавидел»

04.09.2005

«сегодня мы поговорили о наших диагнозах. у нас двоих рак и это…немного неутешительно, но такова жизнь. он почти не ходит (да да я уже шутил на эту тему) в последнее время, по ночам плачет от боли. я слышу, но не показываю. он говорил, что хочет казаться сильным. не знаю что будет дальше»

07.09.2005

«иногда я думаю, что мне стыдно за свои поступки. стыдно за то, что, будучи друзьями..? с ним, я редко, но все еще думаю о том, как причиняю ему боль, а потом мне становится мерзко. мерзко от осознания того, что в моей голове или сердце (я правда не знаю, где хранятся мои чувства) на равных позициях существуют такие противоречивые, на первый взгляд, вещи, как любовь и ненависть.»

10.09.2005