Музыка

      Я хотел бы быть нем. Ибо всякое слово, сказанное мной, обращается в ничто. Ибо, как бы громко я не кричал — я не буду услышан. Своей способностью говорить я не могу защититься даже от внутренних демонов — не говоря уже о том, чтобы дозваться до кого-то извне.       Около недели после происшествия социальное пространство оставалось оглушительно-немым. Будто тучи на небе, напряжение стягивалось всё сильнее, в попытках разразиться во что-то оглушающе-несправедливое. Дирижёр того концерта предусмотрительно попытался достучаться до руководства и пенять на халатность медицинских учреждений и того самого организатора, что никоим образом не помогал нуждающемуся в этом человеку, но на его заявление будто бы и не среагировали. Иные думали — это хорошо, значит, и волноваться не о чем. Виталий думал — и, наверное, даже ждал — что придётся с кровью пробиваться через социальную машину, чтобы удержать человека на своём заслуженном месте и, может быть, получить какую-то помощь извне. Иосиф не думал ничего, потому что после того падения он окончательно потерял способность держать инструмент, и едва ли мог долго устоять на ногах.       Молодой пианист теперь каждый день бывал у мужчины дома, обеспечивая того продовольствием и помогая в бытовых делах. Постоянно заводил с ним разговоры о том, что будет дальше — идиллические мечтания о новых произведениях, концертах, возможностях; рассказывал, что творится в музыкальном мире и о том, что многие профессора и исполнители готовы давать коллективные прошения, если что-то пойдёт не так; размышлял о том, что посылаемые жизнью преграды на пути — только повод непреклоннее выдерживать напор судьбы, и Иосиф, конечно же, соглашался с этим, в своей обычной, чуть насмешливой манере. Я же всю эту неделю зализывал сочащиеся прорехи на руках, пытаясь отмахнуться от нескончаемого гудения и шёпота в голове, твердящего, что если бы я знал своё место изначально — я бы не усложнял себе существование и, может быть, был бы даже в какой-то мере благостно-доволен происходящим. Выносил бы какой-то новый опыт ради праздного интереса, испытывал бы новые ощущения — и был бы доволен. Но по какой-то нелепой причине мне нужно было всюду совать свой нос, вникать в чужие судьбы и, соответственно, портить всё кругом своей нелицеприятной персоной. Говорили ли это Они — или привычный мне голос на грани сознания — я не мог утверждать наверняка. Мне было паршиво и больно, и я пытался минимизировать данное состояние хоть в какой-то мере.       Под конец недели мне стало немного лучше — и тогда настал черёд Иосифа говорить со мной. Он задавал мне много вопросов: о том, как я попал в такую ситуацию, о том, как протекает подобное существование и о том, насколько это больно — пытаться идти наперекор Им. Мне всё время казалось, что мужчина вот-вот начнёт извиняться за то, что втянул меня в свою жизнь — ибо я видел, каким сожалением был наполнен его взор, устремлённый на раздавленного болью меня. От этой жалости тошнило, потому что мне казалось абсолютно ясным, что произошедшее — полностью моя вина. Хотя, как бы я мог поступить иначе — я не знал и сознание абсолютно отказывалось выдавать хоть какие-то варианты. Возможно, их и не было, как в большинстве ситуаций, через которые приходилось пройти. Всё моё существование будто целиком сплеталось из тупиковых ветвей, в которых невозможно было поступить иначе — или это не имело бы никакого смысла.       В начале следующей недели в квартиру скрипача вошёл, громко хлопнув дверью, Виталий и прямо с порога заявил:        — Я всю музыкальную общественность подниму! Они права не имеют!       Его уволили. Без объяснений, без какой-либо дальнейшей рекомендации. Ему даже не выдали премию за концерт — ещё бы, ведь он его почти сорвал, вы только вдумайтесь!       — Сколько Вы там работали? Уже ведь даже не десять лет, больше? И вот так с Вами обойтись? Когда Вы в таком положении?       — Витя…       — И ведь за что? Это надо вообще подумать! Что Вы сделали-то? Из-за физического недомогания не увольняют, это бред, с любым ведь может случиться!..       — Витя.       — Да я лично в первых рядах пойду эту чушь обжаловать! Может, даже в прокуратуру!..       — ВИТАЛИЙ!       Громогласный возглас отобрал и без того иссякнувшие силы мужчины. Он откинулся на спинку кресла и подрагивающей рукой потёр переносицу.       — Витя, не надо. Не надо никуда ходить и ни с кем разговаривать.       — Как это — не надо? Что значит — не надо?! — Юноша будто разгорался с каждым вздохом, — Да это — кощунство с их стороны! Вы же не первый попавшийся студент, у Вас и имя есть, и известность в кругах, в конце концов — это просто низко, выбрасывать Вас вот так, в Вашем-то…       — Ещё раз ты скажешь про «моё положение» — и можешь отсюда выметаться.       Виталий проглотил оставшиеся на языке слова, встав как вкопанный от подобного тона мужчины.       — Ч… Чего? Я же не… Иосиф Аркадьич, я же не ущемляю! Вы не думайте, я же наоборот, поддержать!.. Вы извините, если что, но я же… Как лучше хочу, — парень совершенно стушевался, потому что не знал, чего ожидать дальше. Я, признаться, тоже не имел понятия.       — Вот, если как лучше — то шёл бы ты лучше заниматься своими делами. Сколько раз уже сказано — не немощный я, всё у меня нормально.       — Да какой нормально-то! — воскликнул Виталий, — Я вообще не понимаю, как Вы всё это время прожили один — ни сиделки, ни родственников в помощь. Вам готовить надо, помогать — а Вы говорите…       — Я, Витя, взрослый человек, и сам могу о себе заботиться. Готовить что-то сам могу, ориентироваться тоже. Выгляжу тоже по-человечески. Нет сиделки — и чёрт бы с ней, я сам справляюсь.       С каждой фразой Иосиф звучал всё жёстче, а молодой человек, судя по шагам, отходил куда-то к дверному проходу.       — Да конечно выглядите, и справляетесь, но… но разве так можно? Разве Вам совсем помощь не нужна?       — Ты бы лучше своей жизнью занялся, студент. А то ты что-то часто ко мне ходишь, смотри, пары-то не пропускаешь? — в голосе Иосифа проступила абсолютно не свойственная ему издевательская интонация, и до меня, наконец, дошло, что он пытался сделать.       — Подожди… Зачем? Чем он тебе не угодил?..       — Ты придуриваешься, что ли? При чём тут я?       — При чём тут мои занятия вообще? Нормально у меня всё с занятиями, — возмутился Виталий, и было слышно, что он обижен этими словами.       — Нормально? Много ты назанимался, пока за немощным слепым стариком ухаживал? Или чего, думаешь, раз подмазался, так глядишь, шмот славы урвёшь? — В воздухе между ними буквально искрило в секунды молчания. Молодой человек возмущённо вдохнул.       — Опять двадцать пять? Да почему Вы так решили вообще?       — А то я не знаю нынешнюю молодёжь! Вам лишь бы ничерта не делать да найти, где повыгоднее покрутиться! Сам, думаешь, таким не был? Только вот — не на того напал, пацан, головой надо было думать, прежде чем на меня время тратить!       — Я думал, мы этот вопрос обсудили, а оказывается — я опять подмазываюсь? Может, я с Вами нянчусь ещё и не потому, что Вы мне как человек приятны, а на что-то претендовать хочу?             — А в чём тогда дело? — Я в неверии следил за перепалкой, потому что за всё время их общения не было даже намёка на подобные слова и мысли. Да, я думал так, думал, что студент правда чего-то ждёт и хочет, но глядя на их репетиции, на их диалоги, на то, как Витя искренне заботился о скрипаче — как о родном отце — отмёл эту мысль. Ведь мир не без добрых людей, в конце концов, это я понимал даже в своём сумеречном положении. Оттого то, как они переругивались сейчас, казалось таким противоречиво-абсурдным, будто неумело прописанный конфликт в сценарии киноленты.       Мужчина повернулся на меня с абсолютным непониманием.       — Мы выступали перед кем? Меня уволили из-за чего?       — Из-за чего?..       — Ну и чего? Давайте, выскажитесь уж как есть, Иосиф Аркадьевич, что Вы обо мне на самом деле думаете?       — А что я могу думать о тупом студенте-лизоблюде, у которого ещё молоко на губах не высохло?! Думаешь, станешь играть, как Оксана, если со мной повыступаешь?! Нихрена подобного не будет! Посредственна твоя игра, и посредственен ты в попытках ей подражать!       Пауза длилась недолго. Виталий развернулся и хлопнул дверью ещё громче, чем когда входил в квартиру. ***       Следующие недели стали подобны Аду — моральному и физическому. Иосиф почти не мог встать с пресловутого кресла — потому, напрягая последние силы, вставал я — поначалу даже выбирался в универмаг невдалеке от его дома. Сил на готовку не хватало — поэтому я покупал что-то готовое и ненагруженное. Но деньги закончились, а снять что-то со сберкнижки попросту не удавалось по причине самочувствия.       У него не было родных. Он был единственным в семье ребёнком, к тому же, родители его давно почили. Родственники же Оксаны ещё до их бракосочетания не то что бы одобряли их отношения, а когда их дочь «умерла по его вине»… Все друзья, как это водится в трудные времена, внезапно испарились — да и не было у него таких друзей, что могли бы помочь. Выяснилось, что он был настолько зациклен в их с женой прекрасном мире на двоих, что вне этого мира существование его было почти что жалким. Он был одинок и никому не нужен.       — Зачем ты так оттолкнул этого мальчишку? — спросил я, — Можно же было так и сказать — что ты волнуешься за его будущее, что опасаешься, что на его карьере скажется общение с тобой — я не понимаю, к чему была эта ссора?       — Если бы ему просто сказать, что, мол, давай-ка не ходи ко мне, а то глядишь, и тебя внезапно из консерватории отчислят — он ещё больше расхорохорится. — отвечал Иосиф, — Он же отличный парень: честный, смелый, добрый. Играет он замечательно, далеко пойдёт, если упрямиться сильно не будет. В любом продвижении по социальной лестнице, к сожалению, присутствуют личностные потери. — Мужчина был переполнен меланхолией, которая меня порядком бесила.       — И как ты будешь без помощи? У тебя есть какой-то план действий, как дальше жить? Где работать? Зачем было отказываться от поддержки? — Я и правда откровенно не понимал, чего добивался мужчина, погружаясь будто в состояние полного штиля. Иногда у меня было чувство, что он переставал даже дышать — настолько недвижимым он становился, — Нет, я понимаю — забота о будущем, хорошо, но можно же было как-то договориться, не через него, так через других. Что ты намерен делать дальше?       Мужчина поднял на меня тот взгляд, который я меньше всего хотел видеть абсолютно всегда — взгляд смертельной усталости и смирения, когда единственным, что ты услышишь после такой картины, будет:       — Ничего.       Вот так, тихо и с полуулыбкой, люди обычно и смиряются со своей участью. В них нет ненужной бравады перед неизбежным, нет страха, зачастую даже нет сомнений в своём выборе — только вселенская глубина горького сожаления, что заполняет их до краёв. Сожаления о прошедшем, утраченном, необретённом. Люди часто говорят, что нужно прожить жизнь без этого гнетущего чувства — иначе какой смысл жить? И я с одной стороны всегда понимал это утверждение, ведь в чём смысл — страдать по давно прошедшему или по тому, чему никогда не суждено было сбыться, но правда в том, что я не просуществовал и секунды, не сожалея о том, как обернулось моё бытие. И я ненавидел себя за каждую мысль об этом, ибо они с каждым десятилетием всё больше отравляли меня. Я уже не помнил, о чём я сожалел, ибо напрочь забыл, что составляло мою жизнь до встречи с Ними, но горечь потери и неоднозначности крошила последние осколки здравомыслия во мне. Мне было так бесконечно жаль. Жаль того, что я не помню. Жаль того, что я не чувствую, как это дано другим. Жаль, что как бы я не хотел быть беспристрастным — у меня никогда не получалось. И сейчас, глядя на него, соединяя в голове его слова, расспросы и жалость к моей судьбе, я понимал, что этот вывод, это решение он принял не сам — а потому что отчаялся найти хоть проблеск света за моими же словами. И потому я взорвался в неумелых успокоениях, остервенело, злобно пытаясь воззвать хоть к какой-то надежде:       — В чём тогда был смысл? Всё это битьё кулаком в грудь о том, что ты должен жить, должен служить своим треклятым музам, нести память о жене, нести людям музыку — зачем всё это было? Все эти разговоры со мной о том, как это здорово и чудно — делить с другими людьми больше, чем эмоции — душевные порывы, все эти причитания о том, что ты вечно будешь нести в себе свет, коим наградила тебя жена… Вся эта бравада о том, что ты ещё всем покажешь, этот горячечный бред, что ты даже с Ними изволишь разобраться… Что изменилось между тогда и сейчас? Ведь ты с самого начала мог так же отчаяться — физическое состояние тебе вполне это позволяло. Да, может, ты не можешь сейчас играть — но это может быть временным, разве нет? Может, тебя выгнали с условным позором за твой нынешний вид — но разве нет других мест, где нужны скрипачи? Да хоть бы и не скрипачи — ты можешь стать преподавателем, да что я объясняю?! Что изменилось?!       Меня с головой захлёстывала злость, билась волнами о стены сознания, пока в груди билось непонятное, разъедающее чувство, имени которого я не осознавал тогда. Выражение лица скрипача сменилось на виновато-сожалеющее, что распалило ещё больше.       — НЕ СМЕЙ ТАК СМОТРЕТЬ! Не смей, даже не вздумай передо мной оправдываться и просить прощения! Это низко и абсолютно идиотично, как можно… зачем было это всё? Зачем было так много говорить со мной? Чтобы что?..       — Я… не рассчитал сил, дружочек.       — Ну так отдохни и соберись с этими своими силами. К чему такая убийственная…       — Мы ведь не встретимся с ней больше. Никогда, — мужчина посмотрел в сторону, где, на столике возле кресла стояла их совместная фотография — очередной выверт местной фурнитуры, ради комфорта пребывания в собственном мозгу хоть подушками всё усыпь, хоть битым стеклом. Скрипач протянул руку, проведя по тонкой, будто воздушной фигурке Оксаны, и прикрыл глаза, — Знаешь, я слишком поздно это понял. Не знаю, чем уж заслужил такого, и как это вообще распределяется там, за гранью привычного мира, но Они сказали мне, что, доживи я хоть до двух сотен лет — я не уйду отсюда. Моя душа останется здесь, и растворится, хочу я этого или нет. Я не обладаю силами, чтобы высвободиться, да и, кажется, не работают тут приёмы с изгнанием бесов…       — Ты даже не представляешь, насколько… — выплюнул я, касаясь воспоминаний о подобном процессе.       — И я… Она-то уже там, в лучшем мире, или где-то ещё. Может, ждёт меня — а может и забыла. Мне нравилось думать, что там есть какой-нибудь небольшой садик — и она сидит там, под сенью раскидистого дерева, и ждёт меня… Но я не смогу к ней прийти, даже если и есть в надлунном мире что-то подобное. А я клялся, что не оставлю её. И в горе, и в радости, знаешь…       Я продолжал стоять напротив его кресла, сжав кулаки и вытянувшись, будто та самая скрипичная струна, с каждой секундой чувствуя, что вот-вот порвусь, и издам какой-то отвратительный звук, и хлестну по рукам, оставив на них глубокую рытвину. Не злость, нет, это была не злость. Что это такое?..       — Знаешь, я благодарен тебе. Ты пытаешься быть страшным и мерзким, но даже сквозь всё, через что ты прошёл — а я уверен, рассказал ты мне далеко не всё — ты остался чутким, с открытым сердцем. Ты мог бы и не помогать мне, не нянчиться, будто с каким-то немощным старцем — но ты решил так, по каким-то причинам, и я тебе благодарен.       В глазах отвратительно щипало, и я со злостью сжал их на мгновение. Отвратительно, что за бред…       — Это ты мне сейчас надгробную речь читаешь по самому себе? — я попытался ухмыльнуться, но получился лишь болезненно-кривой оскал.       — Я не для того всё это говорю, чтоб ты за меня поплакал. Да и говорил уже, сырость только разводить, не дело… Многие с тобой прощались, когда уходили? Ох, дружочек, да ты трясёшься весь…       Нет. Ты был первым. Ты был первым — и единственным, мать твою. Зачем ты вообще был? Нельзя было поступить так же, как все? Просто бросить, не объясняясь, не отчитываясь, не оправдываясь? Надо было развести этот театр абсурда, чтобы я…       — Тебе сейчас что за дело?       — Да так. Любопытно.       — В задницу себе засунь своё любопытство. Слабак.       Мужчина горько ухмыльнулся.       — Ну да, я слабак. Но я не могу без неё. Нет… смысла, понимаешь? Когда один человек становится всем для тебя, делит твою душу напополам и часть забирает себе — что у тебя остаётся, когда он уходит? Я долго держался, разве нет?       ЗАТКНИСЬ. ЗАТКНИСЬ И НЕ СМОТРИ ДАЖЕ НА МЕНЯ. ПРОСТО НЕ ДЕЛАЙ НИЧЕГО. ПРОСТО СИДИ НА ЭТОМ ЧЁРТОВОМ КРЕСЛЕ И НИЧЕГО БОЛЬШЕ НЕ ДЕЛАЙ.       Должен ли я был сказать это? Должен ли был разозлиться, в голос крича о том, что все его слова ничего не стоят, если он так поступает? Должен ли был воспротивиться, пойти наперекор всему, попытаться спасти его? Мог ли я?..       Иосиф встал с кресла и, проходя мимо, положил мне руку на плечо. Я даже не дёрнулся — настолько попривык к этому ощущению, но меня пронзила дрожь, когда он отнял руку — будто тысяча льдинок впилась в мгновение в кожу. Стало холодно.       — Подумай ещё раз. Пожалуйста. Я… я помогу, ещё можно всё вернуть.       — Прости, но я… я решил уже всё. Смысла тянуть больше нет. ***       Непроглядная мгла заглотила его силуэт, я же, как всегда, вошёл в неё как кусочек недостающего паззла. Они приветственно щурились, с интересом вглядываясь в него и в скрипку, что он нёс в руке, и от количества помех в зрачках казалось, вот-вот послышится белый шум. Такого ещё не было: все люди до него бросались в бездну отчаяния на порыве, кто-то не понимал, кто-то понимал, но не осознавал глубины поступка, кто-то был убит настолько, что не мог соображать, кого-то тянули силой, кого-то… кого-то тащил силой я. Но никто ещё не приходил по собственной воле, трезво оценив и взвесив… Трезво, как же…       — Я… могу я напоследок сделать кое-что?       — Ты будто последнее желание перед казнью просишь. В этом нет ничего страшного. Тебе не будет больно.       Я не сдержался от истерического хохотка, на что получил вполне красноречивый взгляд.       — Не всем бывает больно физически. Это зависит не от Нас. Но, если ты желаешь что-то сказать или сделать — не медли. Время утекает.       Иосиф кивнул и прошёл чуть дальше, пока Они составляли вокруг него издевательскую арену полукруга. Я просто стоял там же, чуть поодаль, и смотрел. Внутри меня копошились и грызлись между собой мысли, оттенки чувств, желания немедля вырвать его оттуда и апатичная обида. Я знал, что меня остановят. Скажут не мешать. Поэтому мне оставалось только послушно наблюдать. В конце концов, это тоже — часть превращения, умение наблюдать — и ничего более. Мужчина положил скрипку на плечо и какое-то время стоял, закрыв глаза, не шевелясь, будто превратился в статую, печальную статую разбитого жизнью, одинокого скрипача, в окружении десятков красных фонарей. Глубокий вдох, и смычок скользнул по струнам.       Это было отвратительно. Этот момент насквозь пронзил мне мозг, пророс в него корнями и никогда не отпустит. Я могу в любой момент вспомнить — немного нервный, дёрганный силуэт худого, высокого блондина в слегка небрежного вида одежде, отливающая бликами тёмная скрипка в его цепких и проворных руках, чуть откинутая голова, выпрямленная спина, выражение лица — и заливающий всё пространство алый, истерично-клокочущий свет. Его игра, его музыка — то нежная, словно колыбельная, то нарастающе-интенсивная, как те самые слова о том, что жизнь — и всё такое прочее. Пустая, ничего не значащая брехня. Слабость, бесполезно прожжённая жизнь. Его музыка была отвратительно-прекрасна, мерзотно-печальна, трагична до рвоты. Он играл ей — женщине, с которой он никогда не встретится, женщине, которая показала ему мир, вместив его в себе. Зацикленность, одержимость, бесхребетность. Мелодия продолжала литься, был ли это экспромт, или он написал её ещё когда-то давно — я не знал, но слушал, кажется, даже не дыша. Я не мог дышать, во мне будто всё горело, лёгкие, внутренности, мозг, чёртовы глаза. Я смотрел на его силуэт, а он всё так же не открывал глаз, пока его продолжали окружать Они. Я слушал его музыку — и хотел оглохнуть, потому что это было невыносимо. Это было прекрасно, печально — и жестоко. И я обрёк себя на это сам. Потому что сам хотел что-то почувствовать. Потому что мне понравилось — говорить с кем-то, слушать о его жизни, пытаться помочь. Мне понравилось чувствовать себя человеком. Мне хотелось ещё, подобно ребёнку, что дорвался до сладкого, но он не мог больше быть человеком — так как без неё он был лишь печальной тенью себя, воспоминанием о прекрасном прошлом, и не мог дать мне большего. Он так долго скрывал свои слёзы, но я видел, как по лицу скрипача плыли отблески окружающего света, что облеплял его всё больше, становясь невыносимо-ярким, настолько, что за светом едва ли было видно что-либо. Мне хотелось, чтобы эта музыка не прекращалась. Чтобы она лилась так и дальше. Пускай он просто… поплачет, погрустит — и вернётся со мной обратно. Встанет на ноги, помирится со своим студентом, вернётся в музыкальный мир этого чёртового города на болоте, который слишком много их забрал — ведь так же можно? Я ведь не прошу о многом, просто…       — Останься…       Музыка оборвалась на какой-то высокой ноте. Просто утонула в немоте. Как и все звуки здесь до этого. Никогда не было иначе. Всё, что здесь находилось — всё неизбежно тонуло без возможности на возвращение. Исчезало. Становилось ничем.       Колени наконец-то подломились. Я наконец-то упал на то, что было полом.       Почему… Почему они никогда не слышат? Что мне нужно было сделать, чтобы переубедить его? Что нужно было сказать, чтобы он изменил решение? Должен ли я был силой вытащить его отсюда? Никогда не давать ему заходить? Заставить жить? Но я даже…       — Я даже не попытался… Я опять… даже не попытался… просто стоял. Стоял. И смотрел. Смотрел!..       Глаза невыносимо щипало, меня выворачивало наизнанку от собственной слабости, и я упёрся лбом в пол.       — Конечно!.. Обвинять в слабости других, когда сам… ничтожество… Какое же я… ничтожество!..       Пальцы впивались в плоть, оставляя болезненные нарывы, но я не мог ничего поделать, я просто хватался за себя же, корчась на полу, срываясь с рыка на крик, а с него на какой-то абсолютно детский плач. Я не мог остановиться, и не мог остатками сознания понять, почему настолько больно. Чем это отличалось от других? Ведь были те, кто был как минимум, добр. Да, немного — но они были. Тогда почему?       — ПОЧЕМУ ОН СО МНОЙ ПОПРОЩАЛСЯ?! ПОЧЕМУ Я ДОЛЖЕН БЫЛ НА ЭТО СМОТРЕТЬ?! ПОЧЕМУ ОН НЕ МОГ ПРОСТО НИЧЕГО НЕ ГОВОРИТЬ, УЙТИ, МОЛЧА, КАК ВСЕ?! ПОЧЕМУ ОН МЕНЯ БЛАГОДАРИЛ?! ПОЧЕМУ?!       Я резко поднял голову на Них.       — Уберите это. Уберите это из меня. Немедленно, как угодно, я не хочу, не хочу это испытывать, я не хочу это ощущать! УБЕРИТЕ ЭТО ЧУВСТВО!!! ***       — Значит, вот как ты потерял память, — девушка поправила свисшую на глаз прядь красно-рыжих волос, и глубоко затянулась сигаретой.       — По крайней мере, всё, что оставалось — кто знает, сколько раз я это проделывал? Точно не я.       — Но сейчас ты понимаешь, что это было за чувство?       — О… Благодаря всем вам, я понимаю. Это не было одним чувством, это был комплекс эмоций: боль потери, обида, беспомощность, печаль, отчаяние… Солянка из самого светлого негатива, что у меня имелся.       Девушка с усмешкой фыркнула, закрыв глаза. Я насмешливо хмыкнул, в тон собеседнице.       — Но больше всего мне было больно. От потери чего-то хорошего. От потери… мнимой человечности. Я ощутил себя живым — и был разбит тем, что у меня это отобрали. Пожалуй, я почувствовал сотую долю того, что для Иосифа значила Оксана, ведь она была не только его женой — но и верным, добрым другом. Мне так хотелось чувствовать это… — Я смахнул копящуюся в уголке глаза слезу, — Ну, сейчас у меня нет недостатка в тепле.       — И все тебе завидуют? — по-доброму усмехнулась девушка.       — Я сам себе завидую.