Музыка

      В каждой истории должен быть такой момент — иначе история перестаёт быть интересной, верно? Переломный момент, с которого всё начинает катиться в тар-тарары. За повествованием о двух глубоко и навсегда влюблённых скучно наблюдать, если на их пути не встретилась проблема, которую они с честью преодолеют. Пресно изучать жизнь исследователя, если он не борется за своё открытие со всем жестоким и непонимающим его миром. Танец балерины не будет выстрадан, если она не вывихнет лодыжку в самый ответственный момент, или ей в пуанты не насыпят стекла завистники. А что же в жизни? К счастью — или к сожалению? — реальный мир далёк от повестей. Может и не быть чего-то в крайней степени возвышенного и важного в жизни человека для мировой общественности — просто обычная жизнь со своими прелестями и неувязками, однако секунда — и она может разлететься на куски. Не в угоду драматизму или силе человеческого преодоления — просто так, потому что так сложились обстоятельства. Это не будет являться мировой трагедией — это может не быть трагедией даже для окружения человека. Однако, сам человек…       С каждым днём состояние Иосифа ухудшалось. Банальная способность устоять на ногах, держать в руке предметы — слабла, и оттого на него накатывала невыносимая тоска, с которой он, разумеется, всеми силами боролся. Та слабость, которую он показал в вечер «совместного увеселения с коллегой» — была лишь обычной человеческой слабостью, потому он взял себя в руки, с твёрдым уверением: «Я должен продолжать». Ради памяти, ради музыки, ради… себя? Я не видел в его браваде слова «Я». Возможно, мне стоило задуматься об этом раньше, но я был слишком занят внезапно нахлынувшими «торгами». Проблема состояния Иосифа была не только в физическом проявлении последствий аварии: Они были уже порядком голодны, и, раз за разом оттягивающаяся, кормёжка их совсем не радовала. Всё же, он был если не пожилым, то — уже не молодым человеком, и его энергия таяла, как огарок парафиновой свечи, стремительно и беспощадно. И Им было мало этой энергии. Естественно, Они привыкли жрать по расписанию.       — Напомните, в прошлый раз вас, кажется, не особо заботили сроки? С чего такая спешка?       — Напомни, с каких пор тебя заботит, сколько времени проходит от появления до ухода? Это — лишь жизнь. И она кончается.       — Разумеется, это мы уже давно выяснили. Но всё же…       — Проблема твоей личной привязанности к тому или иному субъекту уже давно стоит колом поперёк твоему же освобождению от излишней эмоциональности. Твоя главная слабость — попытка понять, что такое Жизнь, когда как ты уже не сможешь с ней соприкоснуться. Потому ты постоянно медлишь. А чем больше медлишь ты — тем незавиднее дальнейшая судьба твоя.       Я почувствовал, как пространство подо мной будто изогнулось и вздрогнуло, как при лёгком хохотке. На плече болезненно зудел появившийся недавно разрез, который в последствии раскрасуется мерзким глазным яблоком, постоянно кровоточащим — мера предосторожности и «кнут» на случай, если я забыл, где моё место. Мне стоит быть осторожнее в высказываниях.       — Но я же не могу заставить его. Вы его видели — он живёт ради цели и памяти. Он вцепился в них, как в последнюю соломинку, и он — не дурак, которого можно легко переубедить!..       — Может, кто-то просто не особо-то и старается? Всё же, это твоя самая яркая черта — убегать от проблем всеми возможными способами. Разумеется, её мы растворим в себе, и от этого чувства ты будешь избавлен.       — Ах, как мило с вашей стороны… — Стараясь не смотреть в пульсирующую череду помех вместо зрачков, я по наитию прошёлся немного в сторону, ибо казалось, ещё пара мгновений — и Они вполне ощутимо облепят меня. Если бы в этих телодвижениях был смысл: пространство не имело ни длины, ни ширины, и сколько бы шагов в сторону я ни сделал — я не отдалюсь, если Они этого не захотят.       Это была странная черта в нашем с Ними общении, коль скоро оно в принципе строилось — у меня всегда было ощущение, что Они испытывают ко мне почти родительскую заботу. Это мерзейшее успокоение путём вырывания всего живого из нутра; бесплотный сонм вместо голоса, звучащий на границе сознания обилием оттенков — и оттого будто убаюкивающе; постоянное напоминание, что я не брошен и не одинок — я часть Их, просто пока что я более отдельный, чем всё остальное. Это пугало больше, чем прямая неприязнь или агрессивность, которые тоже имели место быть — это было почти похоже на тот нездоровый вид любви, который был мне противен больше всего, и оттого было в сотни раз омерзительнее.       — Ты слишком много думаешь, впрочем, как и всегда. Не в первый раз напоминать задачу нет смысла, просто не думай о том, что нужно сделать. Течение само принесёт в нужный результат. — Пространство вокруг снова будто дёрнулось, — Человек и сам ходил к нам с вопросами, он сам давно всё понял, и препятствовать естественному ходу вещей — хоть это и в природе человека — глупо. Не будь глупым.       — Продуктивно… Я иду обратно. — Чувство лёгкого толчка в спину на секунду заставило закрыть глаза, чтобы после обнаружить кривую светлую дырку в непроглядном полотне. Однако прежде чем я сделал шаг в сторону света, меня резко дёрнуло за шею. Я судорожно вскинул руку, чтобы оттянуть от горла сжимающуюся, острую копну чего-то, похожего на нити.       — Не будь глупым. И не мешай.       — Я всё понял. — Нити втянулись обратно в непроглядный мрак, но отнимать руку от горла не хотелось. Глаза в том понимании, что были у меня, давно не щурились от контраста — я слишком привык к тому, что всегда внезапно может навалиться темнота, потому и наличие света воспринимал как то, что может внезапно появиться — и так же пропасть.       — Ты вернулся? Выглядишь будто потрёпанным, — голос Иосифа звучал почти взволнованно.       — Тебе что за дело? Сколько меня не было?       — День. А ты сам не чувствуешь, как проходит время?       Я испустил усталый вздох, садясь в кресло.       — Я уже объяснял. Там нет времени. Там нет чувства, что прошло несколько минут или часов. Вообще ничего нет. Это так трудно запомнить?       — Да нет, просто я не до конца понимаю, — Мужчина нахмурился. — Слушай, тут кое-что случилось. Касательно концерта, к которому я... мы готовимся последние пару недель. Не забыл же, когда я выступаю?       — Забудешь такое, с учётом того, что я чуть ли не через раз «подменяю» тебя на репетициях. — Право, так недолго самому стать скрипачом, исходя только лишь из его возможностей, но я откровенно сомневаюсь, что эти умения сохранятся. Разве что знания… — Ну и?..       — Они поменяли дату из-за какого-то приглашённого, ну, знаешь, «сверху». Якобы ему хочется, но не можется. Поэтому завтра поставили генеральную. — Иосиф испустил раздражительный вздох, — Совсем там с ума посходили, так разве можно? Планировали ещё за пару месяцев, кто в последнюю неделю всё сдвигает?       Я усмехнулся его чуть наивному возмущению.       — Очевидно, что «те самые сверху». Власть часто портит людей.       — Ты смотри на публику так не ляпни, революционер. В наше время лучше вообще о власти помалкивать, проблем ещё не доставало…       — Пф-ф… Страшно. Очень напуган. — Параллельно я стал прощупывать руки на предмет нахождения чего-нибудь новенького на них, ибо как только я вернулся — сразу осознал и усталость, и боль, которая рядом с Ними значительно притупилась. — Это ты мне намекаешь, что играть буду я?       Скрипач скорчил гримасу, будто только что целиком разжевал лимон.       — Я не знаю, дружочек. Но нужно быть готовым, на всякий такой случай. Понимать бы ещё, от чего это зависит… Я вроде и не такой уж старый, да? — Натянутая на лицо ухмылка на нём смотрелась донельзя печально, вкупе с огромными синяками и измученно-впалым общим видом.       — Разве? По-моему, прямо-таки древний. И — я понял тебя. Полагаю, нужно позаниматься… — Право, паршивость моего состояния едва ли доходила до меня в тот момент. ***       — Так-так-так, стоп! — Стук дирижёрской палочки по пюпитру стал моим самым нелюбимым звуком за последние недели. Будто молотком по мозгу. — Иосиф Аркадиевич, в какой раз уже!..       — Простите, опять что-то не так? — Роль говорящего на себя, естественно, взял скрипач, потому что мне, откровенно говоря, хотелось просто запустить в дирижёра скрипкой.       — Который час у нас?.. Так, перерыв, пожалуй! Десять минут! В курилке, пожалуйста, не задерживайтесь! — Последнюю фразу мужчина кинул вслед уже почти скрывшимся со сцены оркестрантам-духовикам. — Так, о чём я… Третий раз на одном и том же месте, ну Вы разве не слышите, какие там интонации? Там пианиссимо, мелодия скрипки — нежная, напевная, а Вы будто на параде вдалбливаетесь!       Иосиф натянуто улыбнулся, с виноватой интонацией продолжив извиняться:       — Никак не соберусь сегодня. Может, я Вам отдельно сыграю, а Вы…       — Ну право, отдельно! Вы будто студент, — Со стороны говорившего зашуршали листы бумаги, очевидно, он перебирал партитуру, — Нет, ладно — давайте, с того же места.       — Давайте попробуем… — Во взгляде Иосифа читалось что-то умоляющее, но это раздражало ещё больше. Скрипка легла на плечо, и мы заиграли.       Я правда пытался понять, что не так. И, как я понимал, дело было не в динамике — а в отсутствии чего-то «эфемерно-чувственного», какой-то души в игре, будто она там требовалась. Все эти разговоры про то, что истинный музыкант играет с душой — не более чем бред излишне романтичных мечтателей, тогда как адекватные люди понимают, что дело исключительно в технике и собранности. Нежнее вести руку, аккуратнее выделять ноты, точнее ставить пальцы, больше вибрато — и вот тебе, пожалуйста, поющая скрипка. Но скрипач смотрел на меня с жалостливым неодобрением — и…       — Да твою мать, что?! Что ещё мне сделать, чтобы звучало нормально?! Я делаю в точности как ты! Чего ещё не хватает?!       — Иосиф Аркадьевич, остановитесь. Послушайте, — Дирижёр подошёл к Иосифу, положив руку тому на плечо и слегка сжав его, будто подбадривая, — Я понимаю, важный концерт, Вы, может, переживаете из-за зрения — но техника-то никуда не делась! Всё у Вас в порядке, просто вслушивайтесь внимательнее! А то правда, как студент звучите…       — Тут как-то бы объясниться, Вам больше техника моя нужна — или вовлечённость? — Иосиф кивнул мне, мол, слушай, может, поймёшь. А мне больше всех нужно всех понимать! В очередной раз!       — Вы же сами понимаете, должна быть создана атмосфера, не только техникой она делается. Если бы Вы в оркестре сидели — я бы вообще претензий не имел, для рядового слушателя, сами знаете, сливается одно с другим, но Вы солируете! У Вас такая же важная задача, если не важнее, по созданию ощущений у слушателя! Эх… — Судя по звуку, мужчина отошёл в сторону, — Ладно бы просто концерт, а тут…       Со стороны кулис послышался знакомый гнусавенький голосок. Этого ещё не хватало, сейчас и перед ним отчитываться?..       — Ой, как удачно, что у вас перерыв! — Семенящие по сцене шаги стремительно приближались, — Значит, что у нас, как у нас — всё отлично? Должно быть всё просто на высшем уровне, потому что слушать будет сам… — Повисшая благоговейная пауза должна была, видимо, без слов объяснить, что человек будет по уровню влияния богоподобен. Дирижёр ответил с нажимом и явным раздражением:       — Всё у нас в порядке. Без эксцессов.       — Ой, это очень даже хорошо! Так и должно быть! У нас всё руководство на ушах от этого концерта, все придут, даже те, кто занят был — и то освободились! Кстати, — Тон голоса организатора неуловимо поменял окраску и из взволнованного сделался заискивающим, — Иосиф Аркадьевич, с Вами же тоже никаких проблем нет?       — Да вроде не первый раз на сцене стою, — Скрипач едва заметно хмыкнул и откомментировал в мою сторону, — Не люблю этого типа, вот правда, вечно вьётся как червь.       — Ленточный?..       — Это хорошо, хорошо. А скажите, Вы… — Снова пауза, и тон голоса вновь перетёк в другой оттенок, — Вы же не в очках будете играть, да? Ну, зрители-то, то есть, как сказать…       — Увидят, что я слепой и поседеют от страха?       Человек испуганно-возмущённо фыркнул, а со стороны дирижёра послышался смешок.       — При чём тут это!.. Просто, как бы сказать… Нежелательно нам на сцене показывать…       — Что бывают слепые музыканты?       — Да если даже и так! — Голос мужчины скакнул почти до визга, что было неожиданно, — У нас всё должно быть идеально! Красиво, без сучка, без… вот этого всего!.. — Очевидно, он куда-то указывал, потому что следом за этим вступил дирижёр:       — Простите, конечно, это уже наглость. Какая разница, что он слепой?       — А какая ему разница, если он без очков выйдет?       — Может, ему ещё без сопровождения на сцену выйти?!       — Может, тогда ему вообще не выходить и взять другого скрипача?!       — Граждане… — Голос Иосифа звучал настолько холодно, что захотелось по инерции поёжиться. — Я, во-первых, всё ещё здесь, а во-вторых — мне всё равно. Если надо — могу и без трости выйти.       — Но, Иосиф…       — Вот и славненько! Всё, с этим решили, тогда давайте — репетируйте, готовьтесь! Очень важный концерт!       — Да поняли мы уже, идите, не мешайте работать! — гаркнул дирижёр, после чего вкрадчиво произнёс, — Иосиф, давайте Вы вместе со мной выйдете, я скажу, чтобы подряд объявили. Не дай Бог ещё на ступеньках запнётесь…       — Да уж… А то и правда со сцены упаду, — Я видел, что его задела эта перепалка. Видел, что его задевает собственная слабость и вынужденность положения. Но я не мог испытывать ничего, кроме злобы и сожаления. Потому что я чувствовал, куда всё это идёт. ***       Виталий нервно тарабанил по пуфику, на котором сидел, и периодично вздыхал, то ли от досады, то ли от обиды.       — Ну что за фигня! Места они в программе не нашли, — сказал молодой человек, — Я же могу что угодно, в любом темпе — и Рахманинова, и Прокофьева, да всё, что пожелаете! А они…       — Да ладно убиваться, — ответил Иосиф, — Мало что ли концертов будет в жизни? Получишь ещё свою славу, устанешь… А то может и специально не пустили — важное мероприятие, перепугаешься ещё, перенервничаешь.       — Это я-то? Ну знаете!.. Я же не для славы, я… Я за Вас переживаю, Иосиф Аркадьич, — голос студента сделался взволнованным, — Ну где это видано — инвалиду без поддержки на сцену выходить? Совсем там с ума посходили с этими идеалами.       — Ты меня совсем-то в немощные не записывай. Мне-то что — сыграть бы, а дальше определимся, кому чего не нравится, — Мужчина раздражённо вздохнул, — Ох, а я ведь говорил тебе — неудобно им, когда солист — слепой. Некрасиво, получается.       — Ещё скажи — не по ГОСТу.       Это было вполне чёткое указание от руководства — не дать зрителям догадаться, что солирующий скрипач — слепой. Особенно тем, кто оттуда пришёл послушать. Как долго ещё эта чушь будет продолжаться и чем руководствуются те, кто придумал, что в СССР нет некрасивого — было тайной, очевидно, доступной исключительно верхнему миру, который изо всех сил пытался залатать послевоенные дыры. До конца правда было непонятно, по какому же признаку определяется некрасивость того или иного инвалида — потому как некоторые хромые да косые очень даже неплохо жили, с учётом внезапного дефицита мужского населения и мелькающего на фоне демографического кризиса — и подавно…       — Вы только сами не переживайте, — сказал Виталий, — Всё будет хорошо. Всё вы сможете, нос ещё всем утрëте!       — Да я не переживаю, — ответил скрипач.       Врал. Безбожно. Он, может, и не нервничал, как обычно люди это делают, но сомнение грызло дыру в сознании: а что будет, если что-то случится? Его снимут с солистов или сразу в Сибирь сошлют? А в Сибири, должно быть, сложно будет в его положении, да там и в обычном-то положении нелегко. Но больше он, кажется, переживал за меня. И мне было это удивительно.       — Сам, небось, волнуешься.       — Делать мне больше нечего. Это твоя жизнь, так что мне же лучше.       Скрипач грустно вздохнул, оборачиваясь ко мне.       — Я же просил тебя так не делать.       — А не дохрена ли ты просишь в последнее время? Тут за меня поиграй, там — постой, сям — походи. Я тебе что — сиделка?       — Нет, конечно. Но ты соглашаешься мне помогать, за что я тебе очень благодарен. Так что на концерте — главное, не думай ни о чём. Даже если я не смогу — ты сможешь подхватить, и оно само сыграется так, как надо.       — Да не понимаю я, как надо! — Моё и без того трепетное терпение окончательно рвалось на куски, подхлёстываемое звучанием сотен шепотков в голове, вторящих «Не мешай». А я не мог. Не мог уже не мешать, потому что мне было не плевать — и это меня убивало. После всей этой болтовни о смысле музыки, о прекрасной жене, душевных диалогов о том, что такое — чувствовать и жить чем-то, я не мог заставить себя быть равнодушным, потому что опять попался на крючок этой едкой эмульсии под названием «Человечность», которая стремительно просачивалась во все трещины моего сознания, вопрошая «А может, ещё не всё потеряно?..». И теперь я хотел, чтобы всё прошло хорошо, чтобы этот сильный человек, что явно был духом сильнее многих — и меня в том числе — и так внезапно и неотвратимо потерявший свои силы, жил спокойной, тихой жизнью и умер такой же спокойной, естественной смертью. Как было бы здорово — не брать на себя очередной грех.       — Как крӳто изменилӧ͌сь твоё͘ мнение, стӧило лишь немного погладить по голӧвке. Бедный-б́едный Мʯ...ā… — Шёпот звучал громче, и, кажется, стал уже видимым, ибо я заметил, как глаза Иосифа в изумлении расширились, глядя на меня.       — Они тебя и здесь могут достать? — спросил мужчина.       — Ой, а как это ты догадался, что это Они? — злая ирония выдалась сама собой, даже неохотно, но, видимо, неотвратимо въелась в меня; даже если я не хочу — всё равно брызжу ядом отовсюду, ибо пропитан им насквозь.       — У тебя на руках что-то красное.       И правда — через хлопок рубашки проступали красные пятна — маленькие, больше похожие на ветрянку — но это пока что, когда как одно из них приобрело конкретные очертания. Очевидно, пряника я не дождусь.       — Это больно?       — А сам как думаешь? Нет, знаешь, кому-то может и приятно будет, люди ведь разные бывают. — Я закатал рукав, проверяя новые прорези на потерявшей всякий адекватный цвет коже. Так контраст зияющего, насыщенно-бордового глаза с шумящим, постоянно дёргающимся продольным белым зрачком, был ещё гротескнее. Помедлив всего секунду, я впился когтеподобными пальцами в самый центр глаза. Мокрый, хлюпающий звук длился до момента, пока новоприбывшая мерзость под напором не лопнула, моментально прокатывая по всей руке агоническую боль, будто в этом месте поставили калёным железом тавро. Я зашипел сквозь сомкнутые зубы, а Иосиф резко дёрнулся ко мне.       — Куда ты лезешь? У тебя гости, вообще-то. Уйди нахер от меня.       — Я никак помочь не могу?       Я посмотрел на него. Его взгляд был наполнен этим мерзостным сожалением, которое можно встретить на людях, глядящих на голодного, бездомного котёнка. Как бы бедняжку обогреть да защитить? Он ведь без меня пропадёт! Только вот что он мог для меня сделать? И, вопрос более интересный — просил ли я его что-то делать для меня? Может, мне и так хорошо и прекрасно?       — Чувствуй себя лучше и не заставляй меня зря напрягаться. ***       Конечно, зрители немного удивились, когда дирижёр и скрипач вышли, почти что держась за ручки — но все это успешно проигнорировали, ибо программа концерта была плотной, а по времени, всё-таки, был определённый регламент. И регламента этого придерживались чётко и с присущей музыкантам величественностью и торжественностью. Уж не знаю, что это за атмосфера такая вокруг концертов с оркестром, но у людей они плотно ассоциируются с чем-то монументальным. Наверное, слово «концерт» само по себе является чем-то, настраивающим на определённый лад, а когда произведения подобного характера сменяются одно другим, не выпуская из своей монументальности, то… Думаю, каждому человеку хоть раз нужно посетить оркестровый концерт вживую, чтобы понять это чувство — особенно, с хорошим дирижёром. Это, кажется, было важной деталью, насколько Иосиф объяснял мне: дирижёр не просто показывает, где оркестрантам играть тише, а где — громче, он будто ведёт всех по нотному стану, делая из каждого индивидуального музыканта огромный единый организм, стоглавое чудище, дышащее и движущееся по мановению одной цели, способное отразить любой штрих и заставить всех вокруг — и даже самих играющих — буквально задерживать дыхание от силы эмоций. Полагаю, весь этот массив — музыканты, точность игры, дирижёр, сама музыка, акустика помещения — влияли на общее впечатления, хоть мне и казалась пугающе-знакомой эта образность и своеобразная «стадность». И я могу сказать даже, что я искренне наслаждался какое-то время всем этим великолепием — возможно, и из-за довольно захватывающей программы концерта.       Allegro Moderato из скрипичного концерта Чайковского, второй скрипичный концерт Шимановского, Moderato assai из концерта Рубинштейна — двадцатиминутный антракт — второй и четвёртый концерты Вивальди из цикла «Времена года», поэма Шоссона, и Фантазия на русские темы Римского-Корсакова. Сказать, что программу составлял неврастеник, по словам самих же музыкантов — не высказать и половины их возмущения, особенно, кажется, всем не нравился более современный концерт Шимановского — благо, Иосиф ещё до аварии следил за современными веяниями.       Первый акт концерта был технически сложным и выматывающим — и едва ли хватало передышки перед следующими произведениями. Но Иосиф плотно стоял на ногах, и его тонкие, крепкие пальцы, порхающие по грифу, беспрекословно были ему послушны. Я всё равно решил быть рядом, хотя бы потому, что мне был любопытен этот опыт. После первого отделения нас встретил шквал аплодисментов — и дёрганый от волнения Витя, всё это время стоящий где-то между кулисами и артистической. Он чуть ли не подлетел к Иосифу, сопровождаемому дирижёром, горячо поблагодарил маэстро — будто тот ему отца родного вручил — и едва ли не понёс отдыхать и готовиться к следующему выходу. Всё вокруг было взвинченным и радостным, на губах будто ощущался какой-то сладкий вкус предпобедного экстаза; Иосиф устало шутил о том, как, должно быть, лихо выглядит со стороны и что под его смычком с такой-то программой лучше не стоять, Витя же хвалил и мужчину, и слаженность оркестра и то, как хорошо их встречает зал. Всё шло просто замечательно.       Отыграв Вивальди, Иосиф виновато поглядел на меня, будто заранее извиняясь за невысказанную просьбу.       — Устал? Ты хорошо держался. Поздравляю.       — Она едва ли сложная, эта поэма. Мне бы ещё чуток передохнуть перед последним… — Мужчина едва ли стоял на ногах от усталости. Толку от этих антрактов, если в них музыкантам даже не приходит в голову немного расслабиться перед новым рывком.       — Я тебя понял. Что ж, — Я встал из кресла и шагнул в сторону «реального мира», где немного размял шею и стал ждать. Произведение пронизывали ноты лирического ренессанса, и оно, как программное сочинение, было написано по рассказу Тургенева о… любви. Сложно ли сыграть любовь? Наверное, если бы у меня было понимание о том, что это за чувство, если бы я мог осознать, как оно рождается и что испытывает человек — у меня была бы возможность разложить его на составляющие, как я всегда поступал со сложными эмоциями. Это тот самый момент, который не позволял мне понять саму суть эмоциональной игры — я не мог испытать того, что было дано всем остальным людям. Я родился нечеловечески сухим и холодным, и со временем в меня проникла только ядовитая тоска и злость. Что испытывает трепещущее от волнения сердце влюблённого? Какую сладкую негу поёт эта мелодичная скрипка, что означают эти трели и арпеджио, какую эмоцию описывают? Я играл, старательно выводя смычком пассажи и двойные ноты, пальцы привычно для тела скрипача выдавали нужное вибрато, и я куда-то погружался в такт мелодии, плотно сомкнув глаза и сливаясь с музыкальным повествованием. Всё было хорошо.       В произведении было достаточно пауз, чтобы я мог не утомляться от игры, и я поглядывал на Иосифа, что утвердительно кивал мне, с благодарностью наблюдая за моей игрой. Едва ли я чувствовал себя скрипачом в тот момент — скорее, каскадёром, заменяющим настоящего профессионала актёрского мастерства в неудобном для него моменте. Но я подумал, отдаться этому потоку было бы приятно, может, я смог бы что-то почувствовать хотя бы через него… Мелодия становилась более волнительной, скрипка, совершив сложный пассаж, воспарила на высокие ноты, где держалась долгая трель, и я почти смог уловить что-то под этой эмоциональной грудой, но…        Мои руки прострелила боль. Адская боль, с которой просто невозможно было совладать. Я изо всех сил сжал зубы, лишь бы не вскрикнуть от внезапно вонзившихся в мои предплечья игл, жалящих, проникающих насквозь и оставляющих огромные, зияющие дыры. Едва ли доиграв до очередной паузы у солиста, я с ужасом посмотрел сначала на свои руки, а потом на Иосифа. Он уже вскочил ко мне, пошатнувшись, но всё же протягивая руки, чтоб я мог схватиться за него. Я втиснул в его дрожащие руки инструмент, который должен был звучать идеально и нежно в последних минутах этой издевательской поэмы, и упал на пол, корчась от боли. Все мои руки, будто гроздья переспевшей рябины, были усыпаны просвечивающими из-под рубашки глазами, которые пялились на меня с насмешливой, злобной издёвкой, будто говоря: «Мы говорили нӗ̽ вмешивать͟ся. ́Мы говорили ничёго не делать.» Остервенело сорвав с себя рубашку, я в каком-то идиотском помутнении начал без разбора царапать всё, что мог задеть, слыша будто издалека, как Иосиф дрожащими руками пытается дотянуть до последних тактов. Но, что его почти юношеская бравада о том, что он достаточно силён, чтобы справиться, что моё беспардонное упрямство и нежелание просто уступить — всему этому суждено было закончиться.       По всему внутреннему пространству прокатилась неестественная рябь, всё будто пошатнулось, как при землетрясении — и тут же стихло. Колени Иосифа резко подогнулись, и он завалился в сторону первых скрипок, утянув за собой пюпитры и выбив у одного из скрипачей инструмент, с оглушительным грохотом, пронёсшимся по затихшему в атмосфере пианиссимо, залу. И вместо аплодисментов, в финале поэмы, нас встретила тишина.