Жизнь состоит из цветных полос

POV автор

      Эта ночь для Антона, снова, проходит неспокойно. Его накрывают все эмоции, большая часть которых была подавлена. Он лежит на своём диване, тихо воя в подушку, пытаясь не разбудит Арсения в соседней комнате. Им вставать рано, ехать на съёмки сезона, а Шастун даже не пытается уснуть. Ревёт в подушку — идёт курить на кухню — умыться в ванную. И так по кругу. Он надеялся, что проревётся один раз и уснёт, но не тут то было. И когда сил уже никаких не остаётся, слёзы тихо стекают по лицу, на подушку, а он молча смотрит в потолок, который даже не видно в темноте. Глаза красные, лицо мокрое и солённое, руки дрожат. Хочется зарыться куда-нибудь глубоко-глубоко, чтобы никто не смог найти. Но он лишь, в очередной раз, идёт курить. Вроде как, курить собирался бросать, да? Бросит он, как же. У него так жизнь резко поменялась, что если ещё и курить бросить, — то это же, вообще, пиздец! Что тогда останется от прежнего Антона? Он уже и сам не понимает, почему его так накрыло, в очередной раз? Всё же начало налаживаться, Арсений понимает всё, не торопит, признался в любви. «Признался в любви, блять? Это правда было? Я правда рассказал всё Диме?..» В голове проносятся тысяча мыслей за десять секунд. От них и плохо и хорошо, одновременно. Он так надеялся, что больше не нужно фальшиво улыбаться, смеяться, когда не смешно, скрывать от всех свою боль. Он надеялся, что просто наконец-то, будет счастлив, но ёбанное общество со своими устоями, сильно засело у него в голове. Эти проклятые тараканы в голове, постепенно умирают, но сложно убить их всех и сразу, когда с самого детства внушали «традиционные ценности». И он в это верил очень много лет. Когда Антон понял, что ЛГБТ — это нормально, и вообще, какая кому разница кто с кем и чего; он не мог подумать, что сам относится к этому сообществу. Он думает, что Арс очень сильная личность, раз справился с принятием, в итоге, сам. Хоть и не понимает, как это возможно, ведь у него не получилось. Теперь Антону нужно каждый день пить по несколько таблеток от тревожности, и два раза в неделю посещать психотерапевта. И продолжать играть роль счастливого солнечного парня. Как же его заебала эта роль.

***

      Арсений хоть и любил вставать рано утром, в этот раз тоже поднялся с кровати с трудом. Сначала он не мог уснуть, думая обо всём подряд, потом пытался игнорировать глухие истерики и хождения парня. Конечно, он слышал всё что происходило за закрытой дверью комнаты. Он хотел сорваться, спросить почему тот воет в подушку, вместо сна, но вообще-то, всё очевидно. Да и, на самом деле, слёзы — один из способов избавится от стресса, поэтому Попов подумал, что поступает правильно, не тревожа парня. […] — Антон, у тебя глаза ужасно красные. — руки прошибает током, так как они смотрят друг другу в глаза. — Я тебя разбудил? — Антон беспокоится только об этом, в данный момент. Хотя бы одному из них не должно быть так плохо. — Нет. — не то, чтобы врёт, — не договаривает. — Меня опять накрыло, — Антон надевает браслеты на руки, особое внимание уделяя правой, — заебало это всё. — Я знаю. — Попов надевает часы на правую руку, закрывая полосу. — Это, блять, невыносимо просто! — он закидывает таблетки в рот, запивая целым стаканом воды. — Арс, — громко ставит пустой стакан на стол, — когда это всё закончится? — Антон, — Арсений берёт его руки в свои, поглаживая окольцованные пальцы, — если бы я только знал.

***

      На съёмочной площадке все веселятся, кажется, у всех хорошее настроение, кроме троих. Антон с Арсением сидят в гримёрке, перед зеркалом, пытаясь лишний раз не смотреть друг на друга. Визажистам сегодня приходится тяжко: у обоих покрасневшие глаза, и если к этой особенности Арсения все привыкли, то что с Антоном, — никому не понятно. Никому, кроме Попова, и кажется, Позова, который видя всю эту печальную картину перед собой, убеждается, что всё, действительно, хуёво. Ему и самому становится больно за друзей. И только Матвиенко, который пока ничего не знает, пребывает в хорошем настроении, и даже не спрашивает, почему сегодня с Шастуном так долго возятся. Но кое-кто без вопросов никак не может обойтись. — Шастун, — в гримёрку заходит Стас, оглядывая всех, — ты что, плакал всю ночь? Что с глазами? — усмехается мужчина и не замечает на себе испепеляющего взгляда Димы. — Ага. — абсолютно спокойно отвечает Антон. — Так, — Шеминов даже не догадывается, что это не шутка, но ему это и не нужно знать, — ладно, скоро гость придёт, так что не тратим время на ерунду. — с последними словами, он скрывается за дверью комнаты. — А вы чё такие кислые все? — внезапно голос решает подать Серёжа. — Серёг, — Арсений смотрит на него через зеркало, — времена такие. — Нихуя не понятно, но как хотите. — Серёж? — Да, Шаст. — Мы можем поговорить вечером? Вдвоём? — Шастун, вообще-то, не уверен что к вечеру у него останутся хоть какие-то силы на разговоры, но и тянуть тоже не хочется. — Случилось что-то? — Серёжа смотрит на всех троих, пытаясь понять хоть что-то. — Выглядите так, как будто умер кто-то… блять, только… — Никто не умер, Серёж, просто я должен тебе рассказать кое-что. — Ладно, давай после съёмок обсудим, где это можно будет сделать. — Бля, — в диалог врывается Дима, — мы его заразили своим настроением хуёвым. — Теперь мы, — Арс грустно усмехается, — не «Импровизация», а «Маска шоу»… — Да ну вас! Нормально у меня всё с настроением! — Матвиенко удаляется из гримёрки, пока и правда не поддался этим троим.

***

— Арс, — Матвиенко вылавливает друга в перерыве, — вы поссорились с Шастом? — Нет. — Что у вас происходит, вообще? Вы даже не сцене ведёте себя как-то не так? — Серёг, — он хлопает друга по плечу, — тебе Антон всё расскажет. И да, — Серёжа хотел было что-то спросить ещё, но Попов его опережает, — кое-что происходит, поэтому прошу тебя, прими эту ситуацию… просто прими это. — Чего блять? — понятнее не становится, но Арсений уже ушёл.

***

— Блять! Какого хуя он себя так вёл? — Шаст заходит в гримёрку, громко хлопая дверью. — Кого он из себя строил, сука?! — Шаст, успокойся. — Нет, Арс. Только мы так можем шутить друг над другом! Никто, блять, не имеет права называть тебя плохим актёром! Арс с Димой улыбаются, а Серёжа в шоке смотрит на кричащего Шастуна, и всё ещё не понимает ничего. Понимает только, что они и правда не в сорре. — Ладно, хуй с ним. — Антон падает в кресло, пытаясь перевести дыхание. Это был последний мотор на сегодня, уже поздний вечер, и Антону уже не хочется никуда ходить, чтобы говорить о своих проблемах с другом. Последний гость его выбесил сильно, хоть на сцене этого и не было видно. Он помнит, что должен поговорить с Сергеем, но сил никаких нет. — Арс, — говорит уже тихо, спокойно, — Диман, можете погулять полчаса? Сил нет куда-то ехать, чтобы… — Дим. — Да, Шаст, мы понимаем. Двое мужчин выходят из комнаты, на что Шастун благодарно кивает. Опять все те же чувства, мокрые ладони и дрожащий голос. — Я так понимаю, — начинает Серёжа, — я один чего-то не знаю? — Диме я рассказал недавно, да. — Шаст почему-то боится смотреть в глаза. — Я доверяю тебе, как и ему. Пожалуйста, выслушай всё сначала… И я надеюсь, ты примешь это нормально. — Антон выпивает последнюю порцию таблеток, на сегодня. — Ладно. — Серёжа смотрит, как тот пьёт какие-то таблетки, но пока ничего не спрашивает. […] — Ахуеть… — выслушав всю историю, Серёжа не находит больше никаких слов. — Ага. — в этот раз, Антон не прерывается так часто, не плачет, и в целом, менее эмоционален. — Антон, ты прости за все эти шутки конченные, но это ж не со зла… — Серёг, я знаю. Сейчас, важнее другое… ты можешь принять меня таким? Принять нас? — Антох, — мужчина касается его плеча, в знак поддержки, — ну конечно. Это всё, пиздец как неожиданно, но принять я это могу спокойно. Я же давно тебя знаю. Знаю какой ты человек, и твоя ориентация этого никак не меняет. Надо бы поговорить с Арсом… — еле слышный стук в дверь. — Заходите. — Пацаны, — в дверном проёме выглядывает голова Позова, — нам бы всем уже надо уходить со студии, если… — Да, Дим, — отзывается Антон, — пять минут. — Дима кивает и уходит обратно в коридор.

***

      Эту ночь Арсений остаётся у Серёжи, потому что тот сам просит его остаться. Он хочет поговорить и с ним. И Серёжа и Дима принимают своих друзей любыми. Они знают их несколько лет, проводят вместе очень много времени, они друг другу близкие люди. Всех четверых можно назвать лучшими друзьями, хоть так и не принято в обществе. Даже тут это общество. Кто решил, что лучший друг может быть только один? У каждого из них — трое. Они друг за друга горой, глотки перегрызут, если будет нужно, и тайны доверить друг другу могут, наверное, любые. Антон попросил бы Поза остаться у него, но понимает, что ему это не нужно. Он даже хочет провести эту ночь один. Порефлексировать, возможно, впасть в истерику, но уже не боясь никого разбудить, побить посуду, если нужно, — всё, что захочется. А ему хочется выпустить пар, хотя бы из-за того проклятого гостя.

***

— Арс, — они садятся за кухонным столом, Серёжа наливает им первый попавшийся чай, — покажешь полоску? — Угу. — он снимает с руки часы, протягивая руку другу. — И почему она бледнеет? — Я не знаю, — видимо, сегодня его очередь говорить со слезами в глазах, — но она такой стала утром, после… погоди… — Арсений резко вскакивает, идёт к окну, хватаясь за голову. — После? — Матвиенко не двигается с места. — Блять! А если я всё испортил? Если нельзя было признаваться, если ещё рано… — мужчина трет бледно-зелёную полоску пальцами. — Что значит нельзя? Очередное правило соулмейтов? — Тогда, — Арсений начинает высказывать свои догадки, не отходя от окна, — когда я уехал от Антона в Питер, — друг кивает, вспоминая эту часть истории, — я много думал всякого, вспоминал все свои отношения и что я чувствовал в них… смотрел на нашу с Антоном фотку, долго смотрел, и тогда сказал вслух, что люблю его. Я тогда сам себе признался в этом. Утром полоса стала раза в два бледнее. — Стоп, то есть… — Да… потом я сказал это уже Антону, и утром она стала ещё бледнее. Блять, как я сразу не понял?! — Но у Антона она всё ещё яркая… — Потому что… — Арсений чувствует влагу в глазах, нервно сглатывает. — …он не говорил этого. — И ты боишься, что не скажет? — Серёжа подходит к другу, замечая его подавленность. — Я верю, что он справится с принятием. Я вижу, что он всё делает для этого, и я вижу что я ему не безразличен, не только как друг. Но да, я боюсь, и этот страх засел где-то глубоко, что я, вообще, только сейчас это понял. Почему? Почему столько лет, блять, надо было потратить впустую? — Арс, — Серёжа обнимает его, гладя по спине, — всё будет хорошо. Арсений падает в объятия друга, и его прорывает. Он плачет, его потряхивает, и он никак не контролирует свои эмоции. Он им поддаётся, полностью, отпускает себя, не контролирует этот порыв, только сильнее сжимает чужую толстовку.

***

      Антон не контролирует себя тоже. Оставшись один, в своей квартире, он не контролирует свои действия и эмоции, потому что не хочет, потому что устал. Его берёт злость: на себя, на общество, на весь мир, со своими ебанутыми правилами. Этой ночью у него только одно желание — выпотрошить себя всего, вылить все накопившиеся эмоции, за всё время. Шастун стоит перед диваном и избивает несчастную подушку, которая ни в чем не виновата, а просто первая попалась под руку. Он уже не плачет даже, просто рычит, приговаривая что-то невнятное. Кидает эту же подушку в стену, рядом с кухонной дверью. Идёт на кухню, первым делом к окну, открывая его настежь. Закуривает сигарету, зажигалку роняет куда-то на пол, — похуй. Горечь обжигает горло, потому что затягивается слишком резко. Он хрипит, но не кашляет. Докурив, он никак не успокаивается. В этот раз, даже самовнушение не работает. Он берёт кружку с недопитым утренним кофе, делает глоток — холодная жидкость протекает в горло, заглушая горький вкус от сигареты. Резким движением кидает кружку куда-то в сторону, она разбивается и крупные белые осколки разлетаются по всей кухне. Шастун на этом не останавливается. Он сметает остальную посуду со стола, но лишь одна тарелка разбивается ровно пополам. Парень хмыкает на этот вид и подходит к посудным шкафам на стене. Открывает дверцы и несколько секунд просто смотрит на различную посуду. Если бы он мог, то просто свалил бы весь этот шкаф, слушая как фарфор и стекло бьются друг об друга. На деле, Антон вытаскивает прозрачную стеклянную тарелку и кидает её в сторону, даже не смотря куда она падает. Спустя ещё несколько разбитых предметов, он сидит на полу, вокруг осколков, с окровавленной рукой — всё-таки порезался, придурок. Но это его не волнует. Он срывается в очередную истерику и его трясёт. Всё сидя на том же полу, облокотившись на тумбу, вытаскивает сигарету из упаковки, — она тут же окрашивается в красный цвет. Поджигает зажигалкой, найденной на полу, затягивается слишком сильно, и чуть ли не воет от боли. То ли от физической, то ли от моральной. — Блять! Арс, — он смотрит в потолок, выдыхая дым и наблюдая за ним, — почему мы? Что мы сделали? Чем мы заслужили это? Я просто…

***

— …Я не понимаю. Почему мы должны страдать? Я же прошёл эту стадию, Серёг. Я думал, что больше не буду реветь ночами как школьник. — Почему ты никогда не рассказывал? — они сидят на кровати в комнате Серёжи. — Об этом всём? — Не считал нужным, наверное. — Арс пожимает плечами. — Я же решил справляться сам, не доверял никому тогда. И где я блять, сейчас?! — На кого ты злишься? На Шаста? — Я не злюсь на него. Антон правда не виноват, хоть он и накручивает себя, постоянно. Как я могу злиться на человека, который прилетел ко мне из Москвы, потому что у меня телефон вырубился? Серёг, я тогда так ахуел, ты не представляешь! Я в разных ситуациях бывал раньше, но никто не переживал настолько. — Как рука, кстати? — Нормально. Сегодня утром сняли бинты. Вот, — Арс показывает другу руку с порезами, — заживает. Как думаешь, что делает сейчас Шаст? — Может спит? Хоть кто-то же должен. — Хм. Он остался один, скорее всего рефлексирует опять. — Арсений даже не мог представить, насколько прав.

***

      Но с очередной рефлексией он уже давно закончил. Перебил посуду, побил стены и подушки, оставляя на них кровавые следы. Сидит на полу, потому что перемещаться сил нет, и даже на кровавую руку похуй. Психотерапия — это всегда сложно. Но Антон не думал, что настолько. Он думал, что после начатой терапии, после разговоров с близкими, ему сразу станет легче. Легче и становилось, но временно. Психотерапия — это когда тебя сначала выворачивает всего, когда сначала становится только хуже, когда ещё больше хочется умереть. Вот и Антон на этой стадии: ему сейчас совсем не хочется жить. Но он знает, что потом станет лучше. А потом и вообще станет всё хорошо. Правда станет. Он в это верит, и эта вера даёт ему надежду на лучшее. Он только не понимает, почему они живут в мире, в котором любовь такая сложная. Казалось бы, должно же быть всё просто — два человека, вселенной созданные друг для друга, что может быть проще? На деле, вселенная прогадала и здесь. На деле, ничего сложнее и нельзя было придумать. На деле, этот мир нужно было избавить, хотя бы от гомофобии, а уже потом всё остальное. Но вселенная может и не виновата, кто же знал, что люди будут такими конченными? Антон смотрит на свое запястье с голубой полосой, по которой стекает кровь, и не знает, что Арсений понял почему его зелёная отметка стала бледной. Теперь он думает ещё и об этом. И даже в этом винит себя, хотя опять не виноват. — Как я могу полюбить кого-то, по-настоящему, если я себя полюбить не могу? Антон думает, что этот вопрос он должен задать завтра на сеансе с врачом. Хотя это риторический вопрос. Шаст: «Спишь?»

Арс: «Нет, как ты?»

Шаст: «Честно?»

Арс:

«Честно.»

Шаст: «Хуёво.»

Арс:

«Мне приехать?»

Шаст: «Тогда хуёво станет и тебе.»

Арс:

«Вообще-то уже…»

«Если ты хочешь побыть один, то ладно.»

Шаст: «Не знаю, чего я хочу.»

Арс:

«Тогда ложись спать.»

      Антон убирает телефон, осматривает кухню. Кажется, он только сейчас осознал все свои действия. Встает с пола, но ноги не хотят его держать, и он почти падает, но успевает схватиться за тумбу. Выходит из комнаты, идёт в ванную. Снимает с себя всю одежду, оставляя на полу, встает под теплый душ, смывая с себя пот и кровь. Ему бы хотелось и голову помыть изнутри, и он правда жалеет что это нереально. Стоя под теплыми струями воды, он постепенно успокаивается, и его даже начинает клонить в сон. Постояв так еще несколько минут, парень лениво выходит из душа. Он обматывается в большое полотенце и выходит из комнаты. Сил всё ещё нет никаких, и он валится прямо на диване, даже не попытавшись дойти до спальни, даже не одевшись. Антон лежит на диване в одном полотенце, из порезанной руки снова начинает течь кровь, ведь обработать раны тоже лень. Тянет на себя плед, закутываясь в него полностью, и через несколько минут его так и вырубает.