Не жалею!

      Не учёл я только один, но очень даже понятный из возможных вариантов.       И это был…       Ким Тэхён, шагнувший за мной в тесную для двоих капсулу лифта. Не знаю, что уж он сказал Наму, оставив того одного в ресторане, но, похоже, моя «мана» была настолько сильна, что поманила за собой омегу, который на инстинктах сейчас прижимался ко мне в тесноте одноместной кабинки.       Момент, когда влечение перерастает в неконтролируемое желание, пропустить невозможно. И то, что я вижу в растёкшихся по всей радужке зрачках омеги — это похоть: животная, стихийная, на зверином хоминге. Тэхён течёт, о чём мне говорит его усиливающийся запах, меняя «букет» с тягучего сладкого ягодного сиропа на жидкий огонь пряного малинового вина.       Дыхание омеги сладкое и меня ведёт от его губ, которые он облизывает часто-часто, от его тёмных от желания глаз, от его запаха, который смешивается с моим. Он стонет, утыкаясь мне в плечо, а я рычу, сминая его ягодицы, притягиваю к себе, вжимаю его возбуждение в своё… Он, поскуливая, начинает вылизывать мне шею, и моё утробное рычание переходит в клокочущий гроулинг.       Губы Техёна уже на моих губах, и он ноет мне в рот, пока его руки пытаются справиться с молнией на моих чиносах. Мысль помочь ему мелькнула и пропала… Мои руки занимались своим делом: раздвигали, сминали, комкали его зад…       Не люблю, когда трогают оголённую плоть члена руками, но когда головка упирается в подставленную домиком ладонь омеги, а другой рукой он только начинает мне, наращивая темп, дрочить, я кончаю, укладываясь секунд в тридцать и, как последний эгоист, полностью погружаюсь в своё удовольствие…

***

      В медотсек я по понятной причине не попадаю. «Причина» хнычет у меня на руках от неудовлетворённости, пока я несу его в номер по длинному коридору «отеля» следом за синтетиком-гуманоидом, который почему-то не переставая, имитирует идиотский смех и всё время издаёт звук брякающей связки ключей.       «Пиздец, как раздражает!» — именно эту фразу я произношу для распознавания моего голоса дроиду номера и, наконец-то, избавляюсь от смеющегося истерички-консьержа.       Еле тащусь в ионный душ и тащу намертво прилипшего ко мне омегу (как же я от него…тащусь, блять!)       Не знаю, что за проклятие я словил, болтаясь по галактикам, но всё, что я могу позволить себе в душевом цилиндре — это опять мять зад немного пришедшего в себя Тэхёна.       — Переведи кабинку в горизонтальное положение, — шепчет мне омега, и я, рыкнув, отдаю приказ «умному» гостиничному номеру, реагирующему на мой голос…       — Охуеть, — первое, что произносит Тэхён, отрываясь от высасывания моего кадыка и уже практически осмысленным взглядом оглядывается вокруг себя. Душ поглощает и всю мою пахучесть, и сочное благоухание омеги, давая нам шанс врубиться в происходящее.       Лежащий на мне минуту назад и разглядывающий свои засосы на моей шее, хозяин этого, пропади он пропадом, космического шедевра развлекательной индустрии, вываливается в открывшуюся от его приказа дверцу душевой и, сверкая, вдоль и поперёк изученным мной задом, обтянутым тончайшим чёрным TPU-текстилем, шатающейся задеревенелой походкой ковыляет в сторону выхода.       У меня же хватает ума принять вертикальное положение вместе с «ионником» и грациозно, с расстёгнутой ширинкой на неприлично дорогих джинсовых штанах, рвануть за ускользающей, как кажется моему «зверю в гоне», добычей, не забывая оглушить её доминантным феромоном.       Мгновение, и омега разворачивается на сто восемьдесят градусов.       Я стою, как атлант, расправив плечи, и раздираю раскинутыми в стороны руками пока ещё существующий дверной проём в санитарную комнату, который исчезает за моей спиной, как только я делаю пару шагов в уютную гостиную, появляющуюся исключительно для меня. А вот на пути вновь нахлобученного похотью Тэхёна весьма кстати оказывается обтекаемый мягкий левитирующий диван, готовый принять в свои объятия каждый изгиб тела омеги, расстояние до которого я преодолеваю в два прыжка, и валю на этот шедевр космического дизайна, который приветливо имитирует скрип старых ржавых пружин…       За что я благодарен своим далёким предкам, так это за размер альфьего достоинства, которое, отмытое дочиста в ионнике, рвёт прозрачные боксеры, благо препятствий у него больше нет — ширинка-то настежь. Что творится в голове так и не получившего разрядку омеги, я боюсь даже представить. Его рубашка со смешными птицами и деревьями застёгнута на ряд мелких перламутровых горошин, и я не побоялся бы заложить имение, три века принадлежащее семье Мин, и выиграл бы пари, что это настоящий жемчуг.       И когда я рванул на Тэхёне рубашку, то на миг мне показалось, что омега даже в себя пришёл, видимо, прикидывая стоимость рассыпанной по полу ювелирки.       Вот только ничего не стоят дорогие побрякушки, когда ты возбуждён, а перед тобой драгоценные горошины сосков в обрамлении бриллиантовой россыпи выступившей испарины горячённого возбуждённого тела...       Мне кажется, я скулил так только в свой первый гон, когда не мог удовлетворить не спадающее желание, кончая раз за разом. И вот я опять поскуливаю, как щенок, потому что понимаю, что сколько бы я не вбивался сегодня в потёкшего и ничего не соображающего от моих властных, приказывающих подчиняться аттрактантов, омеги, мне теперь всегда его будет мало… Потому что мой «блядский ген прадедушки» нашёл себе, наконец, товарища по играм. Только вот что я буду делать с этим башертомзавтра, когда гон сбавит обороты?       Сейчас-то понятно «что»…

***

      Мой голос и говор «с ленцой», вкупе с едкими шуточками и отстранённым ледяным взглядом, постоянно сдержанный и невозмутимый — всё это всегда работало на мой образ «плохого парня». Нет, «котёнком» я никогда не был. Но, может потому что никто и не спешил «почесать меня за ушком»?       Техён был нежным, шелковистым, уязвимым. И, наверное, впервые я, эгоцентрист, почувствовал, что хочу не получить, а доставить удовольствие. Скользнув рукой между его и своим пахом, накрыв его спрятанное за прочными полимерами тонкой ткани возбуждение, я глажу, придавливая бёдрами свою руку, и чувствую, как откликается мой ласковый омега. Его желание, а не моё, сносит мне сейчас «крышу». Ему, как и мне, мешает одежда, от которой мы оба спешим избавиться. Тороплюсь, дрожу, предвкушаю…       Облегающие брюки на Тэхёне такие тесные, что кажется, будто сдираю с него кожу, а он мне в этом помогает. Устраиваюсь между его раздвинутых длинных ног, губами вожу по нежной внутренней стороне бедра, кончиками пальцев ласкаю яички… Ртом накрываю его холодный на самом кончике член и медленно, щекоча языком, начинаю смаковать каждый миллиметр его удовольствия. Стоны и крики я «выбью» из него потом, а сейчас мне достаточно его дрожащих ресниц и, вцепившихся в своё горло его ладоней, которыми он держит, держит, держит… И выгибает его всё в том же молчаливом крике, когда он кончает мне в рот, стоит мне только начать увеличивать темп.       Лижемся, сосёмся, ласкаемся…       Когда-то предки на Земле считали себя высшими разнополыми млекопитающими и всерьёз думали, что могут управлять процессами размножения. Природа, усмехнувшись, взяла всё в свои руки, воспользовавшись самым простым и естественным — душистыми летучими веществами с маленькой молекулярной массой, которые выделялись всеми представителями животного мира обитаемой планеты Земля…