Дверца

Ноябрь, ожидаемо, встретил холодным ветром и первым снегом. Хотелось сильнее закутаться в шарф и поднять ворот пальто выше, или не выходить из дома вовсе, так и просидеть взаперти до апреля. Психотерапевт у Миши был по вторникам. Инициатива Тимура («Я, как твой редактор, просто обязан следить за твоим психическим здоровьем») – сам бы он в жизни не пошёл к врачу. Сразу после – издательство, шерстяные брюки Зуева, его потные ладони, новый контракт, очередная книжная ярмарка. –Константин Дмитриевич, успеется всё. У нас почти месяц – рукопись закончена более, чем наполовину. Завтра у вас будет лежать ещё несколько страниц. Вы, главное, не переживайте. Миша, не дожидаясь ответа, хлопает балконной дверью. На метро до квартиры – минут двадцать, а на часах только половина третьего. Миша старается больше не следить за временем, дома его ждут всегда.

***

Дома т е п л о. То ли от Тима, включающего обогреватели на максимум, то ли от ощущения относительного душевного покоя, наконец-то наступившего в его жизни. Миша подходит к нему со спины. Смотрит на горящий экран ноутбука и собственный текст. –Зуев хочет ещё три авторских листа. До понедельника. –Я уже редактирую, как закончу – то на то и выйдет, так что до ярмарки успеем, там всего ничего осталось. Они съехались сразу после инцидента с ножницами и ни разу его не обсуждали. Просто сделали вид, что Павлинской, Маши, Катюши, неуклюжего поцелуя на чужой лестничной клетке и его попытки самоубийства не существовало. –Как психотерапевт? – Тим ставит кружку в раковину и выжидающе смотрит, нервно стуча пальцами по столешнице. Миша накрывает его руку своей. –Стабильно. Обсуждаем моё детство, травмы, самоопределение...шкаф. – Последнее вырывается само собой. Деревянный монстр не отпускал его ни на минуту, будто говоря: «Вот он я, спрячься, зайди, закрой дверь». Он всё ещё стоял в его комнате. Миша не смог оставить его в старой квартире. Порывался пару раз разобрать его и сжечь, но тщетно – шкаф до сих пор был с ним. –Мне лист осталось отредактировать. Пойдем после, не знаю, в кафе? Отметим годовщину совместной жизни. «Отметим, Тим, обязательно отметим»,– думает Миша, вспоминая слова психотерапевта: «Вам следует избавиться от образа из прошлого. Прожить его и отпустить». –Мне нужно в издательство, к Зуеву. Обсудить один вопрос. Это вряд ли надолго, но, может быть, задержусь. Ты его знаешь. Позвони, как лист закончишь.

***

К вечеру на улице холодает. Снег летит в лицо, шарф не спасает, ткань пальто мокнет, ноги в рваных кроссовках немеют и Миша, добравшись до метро, выдыхает. Зуев в издательстве до пяти, он ещё успевает. В вагоне почти пусто. Большинство людей всё ещё на работе, Миша разглядывает парочку, держащуюся за руки, старуху с авоськой и компанию парней с подозрительно позвякивающими в рюкзаках бутылками. В кабинет Зуева забегает, ловя его непонимающий взгляд и, прежде чем испугаться и промолчать, говорит: –Я больше не хочу издаваться под псевдонимом. Смысл слов доходит до него не сразу. Но, как только Зуев осознаёт услышанное, его ноздри раздуваются. –Тетерин, не тупи. «Михаэль Шифман» – это практически бренд. Ты не можешь так просто, по щелчку пальцев, стать Мишей Тетериным. Это твой образ, – Зуев практически шипит, злобно сверкая глазами. –Можем издавать меня под фамилией «Мельзин», – рот Зуева открывается, но Миша продолжает. Ему плевать, как в издательстве узнали об их сожительстве и что об этом думают, – Шифманом я больше не буду. Могу пойти в другое издательство и заключить контракт с ним. Сколько там уже дополнительных тиражей «Шкафа»? Девятый, кажется, на подходе? –Чёрт с тобой. Тетерин так Тетерин. Но если продажи упадут... –До завтра, Константин Дмитриевич! Вылетает из издательства, сталкиваясь с курящим Тимом. Тот замечает лихорадочный блеск в глазах и тянет руку к чужому лбу. –Я тебе говорил, что давно пора нормальные ботинки купить. Ты в этих кроссовках, наверное, с последнего курса универа ходишь. Миша перехватывает его руку и сжимает в своей. Тим непонимающе хмурится. –Разберем сегодня шкаф? И сожжём. Давай? Прямо сейчас хочу. –Может, продать? Антиквариат же, все дела. –Сжечь хочу. –Как угодно. Только пошли, пожалуйста, домой, последователь Гоголя. Ты сейчас заболеешь.

***

Дерево тлеет у него на глазах. Яркие языки пламени пожирают полочки, ножки и двери. Содержимое шкафа полыхает тоже. Шёлк, бархат, ситец – всё сгорает. Сгорает его детство, длинные волосы, белые банты, пиджаки, Страхов и остальные одноклассники, универ, Катюша, Шифман. Разбитое зеркало с россыпью родинок лежит в мусорном баке. Миша вышел из шкафа. Дверца захлопнулась навсегда.