Семейные узы

Было видно, как стражники сначала подались назад, образовав почти ровное кольцо из фигур, а затем остановились и вразнобой стали смотреть вверх и оглядываться. Сквозь гул ветра слуха Фингона достигли обеспокоенные оклики, эхом разносившиеся по всей стене, одну и ту же фразу дисциплинированно повторяли. Нолдо приник к шее орла и зашептал в жесткие перья, прося его быть осторожней. - Не бойся, сын Финголфина, - зарокотал внутри гигантского существа низкий голос, - Я позабочусь о вас. Сердце поднялось к горлу, когда птица начала снижаться, но Фингон только нахмурился и, одеревеневшей левой рукой прижимая к себе Маэдроса, приподнялся и закричал: - Передайте отцу, что я спас его! Волна ветра, поднятая взмахом огромных крыльев, заставила стражу прикрыть глаза от пыли. Поставив ладонь козырьком, сквозь толпу пробирался высокий воин. - Тургон! Позови отца! – голос Фингона перекрывал шум, звеня силой и радостью. Братья встретились взглядами, и младший принц кивнул, но не развернулся. Он без страха подбежал к Торондору, который успел уже чиркнуть когтями по камню и начать складывать крылья, и протянул вверх обе руки, принимая из объятий Фингона исхудавшее, но от этого не менее крупное тело феаноринга. Фингон молча улыбнулся, и только вблизи стало заметно, как у него запали глаза, очертившись темным, и как бледны губы и костяшки пальцев, перепачканные кровью. Маэдрос открыл глаза и понял, что на сей раз проснулся окончательно. Все добрые полсотни раз, когда он открывал глаза до этого , пробуждалась лишь часть сознания, перед остекленевшими серыми радужками стояла пелена боли или фантомы темных силуэтов, движущихся на фоне огня, иногда появлялась высокая фигура, начинавшая склоняться над ним, но раз за разом она вздрагивала и таяла, стоило тихому, но сильному голосу начать петь о свободе и дружбе. О бескрайних просторах, где цветет трава, достающая до пояса, где ветер срывает с крон деревьев водоворот лепестков, где с моря доносится гул волн и перезвон брызг. … Фингон разбежался и с переливчатым радостным криком спрыгнул с утеса навстречу сине-зеленой блестящей волне. Маэдрос незаметно втянул голову в плечи, услышав всплеск; несмотря на выдающийся рост он немного боялся высоты…. Больше не было ни темных фигур, ни голоса друга. Сквозь плотно затворенные ставни слева от постели пробивался мутный синий свет, время суток сложно было определить, кое-где стекло запотело, а иногда начинало дрожать и звенеть от порывов ветра снаружи. Маэдрос моргнул и без прежнего труда повернул голову на бок, осмотрелся в полутемной комнате, обставленной скудно, но величественно. Он прикрыл глаза, стараясь ощутить все свое тело, и не обнаружил боли. Только нарастающее странное ощущение в правой руке. Ах да…. Фингон смотрел на него, не отрываясь и не моргая. Зрачки у него сузились, светлые глаза почти светились, губы собрались в тонкую полоску, а на щеках, покрытых пылью и копотью, пролегли две светлые полосы. Он вздохнул через нос, знакомым жестом дернул головой, будто сбрасывая тяжелые мысли. И после короткого сполоха металла боли не было, только жжение во всем предплечье. Днями позже боль вернулась вместе с осознанием, что он больше не умирает, наоборот – старается выбраться в жизнь. Фингон держал его голову на одной руке, заглядывая в распахнутые, но все равно спящие глаза, другой прикладывал к губам чашу с чем-то теплым и следил, чтобы выздоравливающий пил. … Фингон вошел беззвучно, притворил за собой дверь и медленно поднял голову, бросая на постель тяжелый взгляд. Его глаза тут же распахнулись шире, а губы тронула легкая улыбка. - Маэдрос…. Ты здесь? - Здравствуй, - Маэдрос тоже сделал попытку улыбнуться отвыкшими от этого движения губами. Его друг одним движением подлетел к ложу и плавно сел, перекинув через его тело руку и пытливо заглядывая в лицо. Не глядя, он дернул вверх ткань платья на бедре, освобождая ноги в штанах и сапогах, чтобы устроиться поудобней, подогнув одно колено под себя. Длинные серо-синие одежды, застегнутые на ряд пуговиц и петель на груди, явно были ему непривычны, Маэдрос вспомнил, что в этой комнате он появлялся порой в легком доспехе или вовсе в чехле, который обычно поддевал под броню. Фингон продолжал всматриваться в его лицо, а Маэдрос пытался охватить взглядом его целиком – от белых ладоней с твердыми пальцами и аккуратными короткими ногтями, до острых плеч, по которым разметались косы со вплетенным в них смутно мерцающим золотом; от плавного изгиба талии до складки между темными бровями…. Потом к глазам – вечно решительным, блестящим и ярким. Радужка была безумно светло-серой с мелкими крапинками, по краю будто обведенная углем. Эти глаза родом из того места, где ветер заставляет душистые травы двигаться волнами, где земля не впитала ни капли крови…. Маэдрос закрыл глаза, нахмурившись. Он почувствовал, как теплые пальцы касаются его щеки, а потом лба. - Я чувствую, что твое тело больше не болит…. Болит где-то глубже, Маэдрос… - тихо произнес Фингон, но его голос прозвучал звонко и веско. Попытавшись приподняться, Маэдрос забыл о своей искалеченной руке и покачнулся, перенося вес на левую. Фингон наблюдал за всем его движением, за тем, как появляется из-под покрывал и теплого меха похудевшая грудь со жгутами мышц и виднеющимися ребрами, как рассыпаются по плечам вьющиеся рыжие волосы, резко контрастируя с бледностью кожи. Маэдрос сел и посмотрел исподлобья – светлыми, напоминающими водную гладь, глазами. На его лице резко выделялись скулы, темные веки вокруг глаз вычертились резче, уголки губ, опустившись, застыли, с кожи еще не успели сойти шрамы и шрамики от побоев…. Наконец, он взглянул на перебинтованное предплечье правой руки. Повязка была девственно белой, не напоминая своим видом о том куске одежды Фингона, который остановил толчки крови в первые минуты…. Темноволосый нолдо попытался завладеть взглядом друга, приоткрыл губы, чтобы говорить, но только вдохнул, и все его лицо дрогнуло, брови поднялись и вновь сошлись к переносице – решительно. Он резко подался вперед, положив ладонь на сгиб локтя больной руки Маэдроса и заглянул ему в глаза. - Где больно? – резко спросил он, - Скажи. Маэдрос посмотрел на него, а потом в сторону окна. После минутного молчания он гулко произнес. - Больно…. Осталось там…. Рука не болит. Фингон продолжал смотреть. - Ты прихватил что-то с собой. Оно забралось в тебя и леденит изнутри. Это не ветер Хитлума… и ты не был в тех льдах, что попытались забраться в меня. Это холод, который закрыл твое сердце от… Фингон замолчал. Он не хотел даже словом напоминать Маэдросу о том, что тот пережил. Старший феаноринг закрыл глаза, его лицо стало пустым и уставшим. Он медленно лег, все еще отвернув лицо от Фингона. Тогда тот медленно опустился рядом, обняв больную руку в сгибе своего тела, а свою правую положив на грудь Маэдросу, ощущая биение его сердца, недолго помолчал, выравнивая дыхание синхронно с другом, потом вздохнул – и запел. Песню, сложенную на Валиноре, с того самого места, на котором его прервал слабый голос пленника. Он пел долго, не торопясь, с чувством спокойствия и счастья, с чувством уверенности и ощущением тепла, и с каждым мгновением голос вибрировал все сильнее, разогревая воздух, разогревая кровь, проникая внутрь вещей – и внутрь тел. Фингон укачивал спасенного товарища, успокаивал его способом, который помогал с первого дня их знакомства, способом, который манил одного к другому – магией песни. Маэдрос не умел так и всегда с недоуменной улыбкой смотрел на Фингона, а затем закрывал глаза и просто внимал. Эта песня была о той земле, где одно тело впервые узнало пьянящие прикосновения другого: и в тех местах, где кожа соединялась, будто бы раздавался звон и мелькала белая вспышка. Фингон беззвучно смеялся, потому что он не испытывал страха обжечься о тело и душу феаноринга, а Маэдрос следил за этим напряженно, как хищник, пока не понял, насколько это ему нравится…. Закончив петь, Фингон поднялся на руках и навис над лежащим Маэдросом, глядя ему в лицо. - Ты мой… В крови родичей, в зареве далекого пламени, в плену Врага… Маэдрос поднял правую руку, чтобы коснуться щеки Фингона, но вновь обнаружил отсутствие кисти…. Друг даже не обратил внимания на мгновенно потемневший взгляд - он взял его запястье в ладонь – и прижался щекой к ткани бинтов. - С рукой или без нее…. Замученный, но не сломленный… в моей постели ты мой,… Маэдрос… Он поцеловал запястье, перетянутое повязкой, и от прикосновения губ по плоти пробежали болезненные струйки тепла. Маэдрос нахмурился, наблюдая, как Фингон спускается поцелуями до сгиба локтя, а потом берет его левую руку и прижимает к своей щеке, ведет к шее, заставляя обнять. Как он ложится, касаясь губами середины груди и ключиц, и устраивается в созданных объятьях, не отпуская искалеченной руки и движением прося, чтобы Маэдрос погладил…. Словно во сне левая рука скользит по тугим косам, по гладкости волос, вспоминая, каковы же они на ощупь. Фингон медленно, нежно и ощутимо выцеловывает прямые линии: по ключицам к плечу, по плечу к шее, и по напряженной мышце вниз к ямочке между ключиц. Он тихо дышит, улыбаясь, зарываясь носом в волосы Маэдроса: из свалявшихся грязных прядей они вновь превратились в шикарные медные локоны. Фингон подравнял их примерно до лопаток, чтобы очнувшийся Маэдрос почувствовал себя, как раньше… Его дыхание чуть сбилось, грудь начала беспокойно вздыматься, и Фингону пришлось приподняться, изучая эту реакцию и все сильнее ощущая комок холода в груди любимого… - Что, если я не смогу… больше…. Не сумею…. – Маэдрос сжал зубы. - Майтимо… - внезапно серьезная интонация заставила его поднять глаза. Фингон смотрел на него долго и пристально, как умел только он. - Я отчего-то не сомневаюсь в тебе, - наконец произнес он и начал расстегивать платье на груди. Спокойный, с опущенными густыми ресницами и чуть нахмуренными бровями он казался Маэдросу безумно красивым. А затем он попросту не сумел отвести взгляд, потому что из распахнутых одежд появилась гладкая грудь, а затем плавно выскользнули плечи и руки, гибкие, угловатые, оставшиеся почти юношескими, учитывая то, что Фингон не пошел ростом в отца. Он избавился от сапог, оставшись в одних только узких штанах из мягкой ткани и, легко перекинув ногу через бедра Маэдроса, сел на них верхом, оставив в качестве преграды только одеяло, мгновенно ставшее тонким. Он прогнулся вперед, утвердив руки на талии друга, и тихо сказал почти в губы: - Можешь пока не двигаться… Небольшие цепкие ладони заскользили по ребрам, исследуя их заново, они гладили, слегка щекотали и грели…. Фингон покачивал головой с боку на бок, следя за изгибами мышц, наблюдая, как собственные пальцы пробегают по белизне, расчерченной шрамами, по впадинам и подъемам этого исхудавшего, но прекрасного тела. Он смотрел вблизи на чуть затвердевший сосок, очерчивая его ногтем и обдавая дыханием, он мягко целовал мышцы живота, руками сдвигая мех и одеяло, сворачиваясь почти клубком, чтобы поцеловать уходящие от пупка вниз медные волосы…. Туго заплетенные косы прослеживали путь по торсу Маэдроса вслед за их обладателем, пока Фингон резким движением не откинул их за спину, заставив хлестнуть по коже, и не выгнулся, покачиваясь взад-вперед на бедрах. Он издал тихий и долгий выдох, надавливая бедрами на пах Маэдроса, но не стал продолжать движения, почти лег, вытянувшись всем телом, но достал только острый подбородок любовника. Он лизнул чувствительную кожу шеи, кадык, и, чуть подтянувшись и обняв ногами талию Маэдроса, стал долго и чувственно целовать и покусывать шею и плечи, пока кожа рыжего нолдо не пошла пятнами. Заметив, как его Маэдрос закрывает глаза и чуть вытягивается, Фингон приник и пососал мочку острого уха, перекатывая его на языке, добиваясь отклика в виде сдавленного звука. Он разорвал контакт их тел и молниеносно избавился от штанов. Освободившимися ногами он уверенно сдвинул вниз одеяло и меховое покрывало, сбив их в комок у щиколоток лежащего; и в этот момент позволил себе довести их ласку до совершенства: вновь лег сверху. Повторяя контуры тела Маэдроса, но ввиду роста умещаясь у него на груди – он каждым сантиметров кожи касался его, ощущая нарастающее тепло внутри и вокруг себя, а потом взял оба запястья в свои ладони и развел в стороны от тела, оглаживая его руки снизу-вверх и обратно, долго и почему-то особенно интимно. Оставив руки чуть разведенными от тела – он вновь повел ладони симметрично: по бокам к бедрам. И Маэдрос изогнулся, зажмурившись: он вспоминал и отвечал на эти движения, которыми Фингон управлял им. Свернувшись, он погладил тазовые кости, выпиравшие сильнее обычного, и ямочки на бедрах, он протолкнул колено между длинных худых ног и краем глаза увидел, что лежащий на бедре длинный член набух и потемнел от прилившей крови. Фингон мысленно кивнул себе. Он оседлал талию друга, своей ощутимой эрекцией упираясь ему под ребра, склонился и начал целовать лоб, сошедшиеся к переносице брови, резные скулы, острый нос и сомкнутые губы…. Он переплел пальцы с пальцами левой руки, но потом передумал и вновь стал гладить от запястья до локтя, понимая, что отсутствующая кисть наверняка может ощущаться пугающе. Он целовал и гладил до тех пор, пока Маэдрос не распахнул глаза и с диким, немного беспомощным, но решительным выражением не потянулся за настоящим поцелуем. Их языки сплелись, и в горячей влажной близости чужого рта была победа: Фингон проникал внутрь, в интимную глубину, в дыхание, с которым выходил холод из груди его Майтимо…. Он вылизывал, посасывал и играл, упиваясь, подхватывая малейшее движение друга, пока с уголка губ не потекла тонкая струйка слюны, и не пришлось слизывать ее с подбородка Маэдроса… Со вздохом он откинулся, демонстрируя изгиб своего тела и не стесняясь возбуждения, заставившего первые мутные капли течь по абсолютно твердому стволу члена – на ребра любовнику. - Не… - сказал Маэдрос сипло, но Фингон прервал его: - Я хочу все твое тело. Маэдрос каким-то образом знал, что именно последует за этими словами. Он даже закрыл глаза, чтобы не видеть, как обнаженный Фингон грациозно и быстро меняет положение: разворачивается, вытягиваясь вдоль его бока, головой к ногам, ложится щекой на бедро, в опасной близости от налившегося члена, затем поднимает лицо, отбрасывая косы за спину, обеими руками гладит и чуть разводит ноги…. От острых коленок к бедрам, по внешней стороне и по внутренней, ныряя по ви-образным мышцам бедер между ног, к тяжелым яичкам. Пальцами одной руки поглаживает и сжимает, а второй берет толстый ствол, поднимает и облизывает снизу вверх, заставив плоть дернуться, а Маэдроса ухнуть. Когда он открывает глаза, то встречается с Фингоном глазами: тот, бесстыдно открыв рот, водит языком вверх-вниз, а потом, пригибая твердеющий член – отправляет головку в рот. Фингон едва заметно улыбается, отмечая сладкое страдание на лице Маэдроса и то, как рыжие ресницы опускаются, скрывая выражение глаза. Фингону нравится, что и без того внушительное естество Маэдроса под его лаской может увеличиться еще и еще, пока не станет трудно обхватывать рукой. Иногда его любимый начинал переживать, что ноющий от возбуждения член такого размера может доставить ему не удовольствие, а боль, но Фингон смеялся и играл с ним, вызывая стоны и всхлипы, уговаривая проверить догадку, а потом кричал…. Даже если и от боли, Маэдросу этого знать не стоило. Сейчас он прикрывает глаза от предвкушения и в который раз перекидывает ногу через лежащего, мимолетно демонстрируя самые интимные места,… и застывает над большим членом, покрытым смазкой и слюной. Маэдрос приподнимается на локте здоровой руки, глядя обеспокоенно. - Фингон… тебе нужно…. - Я себя подготовил, - почти фыркнул тот, и тут же опустился, впуская в себя крупную головку. Это самое трудное, и когда кольцо мышц сжимается под ней, Фингон громкой стонет, выгибаясь назад, и слышит эхом рык Маэдроса. Он откидывается, опираясь на коленки высокого эльфа, и двигает бедрами вниз и вперед, насаживаясь до основания. Фингон обхватывает его плоть крепко, так, что, кажется, не пошевелиться. И кажется, вовсе не скользко, и обжигающе горячо, но не больно…. И Маэдрос, толком не понимая, на какую руку он опирается, а какой обнимает за стройную талию, поднимается, садится и прижимается к Фингону, не шевелясь и запоминая, впитывая…. Его неуемный двоюродный брат начинает двигаться сам – короткими толчками вперед назад, натирая его ноющую плоть о стенки. Слабо чувствуется какая-то смазка внутри, распределяющаяся и, наконец, гулко хлюпающая, когда Фингон приподнимает бедра – и резко садится. Все позабыто, больше ничего нет. Ни огня, ни холода, ни боли, ни одиночества, ни смерти. Они не знают этого. Они никогда не пробовали страданий. Только удовольствие затопляет тела, заставляя двигаться и кричать, друг другу в рот, обнимая и бессвязно целуя в губы, и вновь срываться на стон…. Маэдрос повалил небольшое тело Фингона навзничь, свернувшись над ним, стоя на коленях и вбиваясь между бесстыдно раскинутых ног, быстрее и быстрее, пока мучительный ритм не сбился, и Фингон не выгнулся дугой, встав на лопатки…. И не кончил себе на живот и грудь, даже на щеку…. Глядя широко распахнутыми глазами куда-то вдаль, пока они не закатились, и дрогнув, не закрылись веки. Маэдрос провалился в оргазм беззвучно, не моргая, наблюдая за удовольствием любимого. Затем медленно вышел, приподнял его невесомое тело и обнял обеими руками, гладя по спине. Уложил его голову себе на плечо, ложась на спину сам. Фингон очнулся. Он смотрел снизу-вверх своим пронзительным взглядом, который, кажется, никогда не становился бездумным, хотя и светился удовлетворением. На мокрый лоб в беспорядке налипли черные волосы, из толстых кос выбились прядки, и Маэдрос, водя по ним пальцами левой руки, произнес с ухмылкой, которая стала похожа на его прежнюю. - Кажется, я больше не смогу помочь тебе заплести волосы. Фингон улыбнулся, насколько ему хватило белоснежных зубов: - Ты на редкость плохо это делал с двумя руками, Майтимо! - …. Признаю… - Признавай!.. Что тебе всегда лучше удавалось выпустить их на свободу! Это куда проще…. Маэдрос уже выпутывал золотую ленту из одной косы, и он методично и ловко делал это левой рукой, пока плечи и спину Фингона не накрыли смоляные волны. Он сдул подсохшие прядки со лба и снова устроился на груди Маэдроса, обвив его руками и ногами. И забылся глубоким сном, чувствуя, как расслабляется голова, освободившись от кос… и под пальцами Майтимо.