Оборванные струны, Воронов замок (зарисовки к двум повестям)

      2. О ЛЮБВИ К ИСКУССТВУ       (версия первая, коротенькая)       — Как ты его картин не боишься?       Министр лежал на постели, в одной длинной рубашке, прикрывшись простынёй. Было жарко.        Лежал, рассматривал Трудль. Было уже позднее утро, часов одиннадцать. Пора было идти ко второму завтраку.       Но Трудль уже поела, а Иоганнес сказал ей, что он не голоден.       — А что не так с картинами? — спросил он весело.       Трудль картины с хищными лицами каких-то людей, нечёткие, яркие, казались… страшноватыми.       Но министру нравились.       А канцлер этих картин не выносил.       Трудль села на банкетку, закинула одну ногу на другую. Ноги болели после вчерашних танцев.       И даже сон не помог.       — Ну, канцлеру не нравится…       Министр иронически щурился.       — А я сам думать не умею!..       Трудль взглянула на портрет женщины над камином. У этой женщины были, как у неё, золотые волосы — но короткие, до плеч; глаза — чёрные, чёрными пятнами, всё лицо — размытое; мягкие линии плеч и серое платье.       Женщина ничем не напоминала ни Трудль, ни фон Хайденброк (*). (Трудль передёрнуло при мысли о Хильдегарде.)       Женщина на картинах этого господаря Эмиля-северянина выглядела ведьмой.       Недоброй.       Не доброй, не злой — так.       — Так че’м тебе нравятся?       — Ну, — он улыбнулся, изобразил одной рукой когти и приподнялся на локте, — жути часто нравится жуть, — он сощурился на свет. – Эмиль мне подарил этюдник… Вон там, в столе.       Трудль подошла к столу и открыла. Стол был не заперт, и она удивилась ещё такой беспечности.       А этюдник лежал сверху; и Трудль приподняла серую обложку.       Здесь были наброски углём и тушью — тонкие и летящие, красИвей этих картин, которые собирал министр. Трудль очень понравилась девушка у моря — летящий силуэт, невесомый, босиком на камнях…       Но волны Эмилю удались лучше.       И канцлер так бы сказал, — подумала Трудль и улыбнулась.       — Нра’вится?       Она перевернула страницу. И замерла.       С картинки смотрела девушка — тонкая, в сером платье, в накинутой поверх платья тёмной и длинной ей шинели. Держал её за руку какой-то звёздный рыцарь с мечом в руке.       За ними поднимался костёр.       — Но… это же мы!       — Если ты про костёр, то это прошлое лето, — сказал министр. И потянулся. И руку к ней протянул. — Давай спать. А то к нам прибежит Ильзе, и будет шумно.       Двухлетняя дочь иногда прибегала в спальню — сбегала от фройляйн Штильмарк и даже от фрау Линде.       Хотя была послушной.       Трудль вернулась и положила на прикроватный столик альбом Эмиля. Села на край постели.       — Жаль, что я не рисую, — сказал министр и коснулся её волос. — Если рубашку нарисовать серебряным цветом…       Трудль вспыхнула.       — Прости, что я так хожу!..       Он рассмеялся тихим и серебряным смехом, ясно и звонко, прикрыв глаза. Сказал:       — Всё в порядке… Тем более — в такую жару.       Сказал ещё:       — Ложись, еще рано…       Трудль легла.       — А может быть, Эмиль рисовал тебя, — сказал он, глядя на портрет женщины над камином. Закрыл глаза совсем. Сказал: — Маги — они странные…       Трудль взяла его за руку, прикрыла глаза. Она вчера читала до ночи, и ей хотелось спать.       — Опять читала Рене из Киля?       Она кивнула. Потом вдруг вздрогнула.       — Стой.       Министр, кажется, спал. Дышал ровно и спокойно — и чуть улыбался сквозь сон.       Трудль потрясла его за плечо:       — Твой Эмиль — колдун?       Министр сонно-замученно заморгал, сказал «колдун» и прикрыл глаза опять...       --------       (*) Бывшая невеста министра.