The sound of the slowly breaking strings of my soul.

      Чуя сидел на крыше небольшого здания, неподалёку от кладбища. Не сказать, что дом был совсем маленьким, но он не был и огромным, что позволяло рассмотреть вблизи каждые детали одежды приходящих в это мрачное место. Однако, столь интересное занятие, как рассматривание прохожих, могла прервать обваливающаяся черепица. Постройка была старая и заброшенная, никто даже и не думал её реставрировать, а значит, она будет постепенно разваливаться на части. К сожалению, как читатель уже мог догадаться, крышу постигла эта тяжкая участь.       Накахара осторожно переступил через зияющую дыру и сел на более-менее прочную, как ему казалось, конструкцию, сооружённую собственными руками. Она представляла из себя что-то наподобие покосившейся скамейки, при сидении на которой издавался противный скрип. Вот и этот раз не был исключением: парень опустился на ненадёжную лавку и, закинув ногу на ногу, застыл в одной позе, наблюдая за гостями кладбища. Он был более чем в уверен в своей невидимости, ведь его лицо и всё тело прикрывали ветки весеннего дерева сакуры. Тогда сам собой напрашивается вопрос: как он вообще видит происходящее, если целиком скрыт от чужих глаз? Ответ: привык. Они ведь и не должны его видеть. Он приходил сюда слишком часто. Если раньше он и пытался отодвигать мешающие ветви куда-нибудь в сторону, то сейчас Чуя оставил всё, как есть. Он слишком устал. От ожидания, от работы, от коллег… От всего. Каждый раз он ждёт лишь одного единственного человека, который, как и остальные, конечно же его не заметит.       Накахара мог сидеть часами, дожидаясь его прихода. Сидеть даже в самые дождливые дни без зонта, а в самые холодные — в лёгкой одежде. Сейчас он не особо заморачивался с внешним видом: носил один и тот же потрёпанный чёрный плащ, брюки того же цвета, коричневую жилетку, мятую белую рубашку и, безусловно, ненаглядную шляпу. Никакого гардероба на зиму у него не было, потому как он привык жить в бедности, пусть с приходом в Портовую Мафию заработок и повысился. Да что говорить, даже лицо его теперь не отличалось богатым количеством счастливых эмоций: оно выражало лишь апатию, вялость и смутную печаль. Уголки губ почти всегда были опущены, а под глазами, выражающими истинную тоску, красовались тёмные круги, как у панды. И он продолжал ждать. Промокая до последней нитки, замерзая до того, чтоб зубы стучали.       А человеком, которого он так жаждал увидеть, являлся член Детективного Агенства Осаму Дазай — высокая мумия с каштановыми волосами в бежевом плаще. В целом, по наблюдениям Чуи, он не особо-то изменился. Разве что ростом побольше стал.       Детектив посещал это одинокое место раз в неделю, обычно по пятницам, почтить память бывшего наёмного убийцы Оды Сакуноске. Как правило, он приносил с собой незамысловатый букет из четырёх белых нарциссов, оставлял его на могиле, кланялся, выражая почтение покойному, и уходил. Порой парень мог посидеть ещё около получаса рядом с надгробием, поджав колени и глядя куда-то вдаль, и только потом уйти. Раньше он ещё мог разговаривать с памятником, рассказывать о своём времяпровождении на новой работе, просить совета. Но так было только первое время. Потом он стал появляться всё реже и реже, а если он и появлялся, то старался задерживаться ненадолго. Как был занятым, так таким и остался. Но даже несмотря на свою загруженность, он не забывал о старом друге и старался навещать его, пусть и нечасто.       Мафиози понятия не имел о том, кто такой этот Одасаку и чем он так заслужил внимание Дазая. Чуя знал лишь о том, что в битве с Андре Жидом он был смертельно ранен, от чего вскоре и скончался. В организации Ода так же прославился как местный «чудак», который мухи не обидит и трепетно относится к детям. Многие действительно недоумевали, как можно работать в мафии и не убивать людей. Особенно это поражало Мори Огая — босса преступной группировки. Однако, и он уважал Сакуноске, но только за его навыки.       Но вопрос по-прежнему оставался открытым: почему он сумел так сблизиться с Осаму, с этим странным и загадочным человеком? Должно быть, ответ сам лежит на поверхности, просто Накахара не видит его? А если предположить, что Ода являлся единственным, кто способен понять этого юношу, чего не смог даже Чуя?