Волны

В тот же миг, как он положил в карман монетку и поклялся хранить ее, пока не отомстит, Эрик дал себе слово стать сильнее и больше не плакать. Никогда. С Чарльзом он нарушил это обещание. Уже дважды, потому что на губах у него соль, а манжеты, прижатые к глазам, влажные. Он, должно быть, старше его, да и физически сильнее, а свернулся, как маленький ребенок на коленях у отца. Ксавьер сейчас вокруг него, он везде: обнимает его в одном мире и одновременно гостит в другом. Ксавьера очень много, он заполонил его сознание, но это неожиданно приятно, и Эрик пускает его все дальше, в самые темные углы. Он не боится больше, что Чарльз обманет его, нарушит сложившееся доверие. Теперь, когда телепат проник так глубоко, он сам стал открытой дверью, и Эрик без особого труда может прочитать в нем ответ на свой вопрос. На все свои вопросы. Чарльз — вежливый гость; он аккуратен и осторожен, но в то же время настойчив — до такой степени, что перестает, в конце концов, быть гостем. Теперь он скорее дворецкий, и он закрывает на ключ некоторые двери, а другие и вовсе замуровывает. Леншерр не вмешивается, потому что верит — Ксавьер не сделает хуже. Он просто не может сделать хуже, это против его природы. «Возможно, я смогу отключить боль. Хотя бы на время», — сказал он тогда, но Эрик ему не позволил. Сейчас он сам просит его об этом. Может быть, он все-таки заслужил возможность немного пожить без боли. Хотя бы несколько минут. Или даже секунд. Рука Чарльза сжимается на его запястье, а где-то там, внутри, он словно поворачивает невидимый рычаг, и все исчезает. Боли действительно больше нет — ни физической, ни другой. Сломанные кости не ноют, легкие не горят огнем, а самое главное — Эрику больше не хочется расцарапывать себя изнутри. Трудно вспоминать, и думать, и двигаться. Леншерр чувствует себя так, как будто он набит ватой, и в голове у него тоже вата; вата, пропитанная хлороформом, который усыпляет его, как бабочку, наколотую на иголку: медленно, но неотвратимо. Теперь не только боли, но и страха, и горя тоже нет. Это неправильно, потому что Эрик слишком привык чувствовать и то, и другое. Ему не нравится это неестественное онемение, и прежде, чем окончательно ему поддаться, он успевает попросить Чарльза освободить его. Возвращаться мучительно, но Леншерр должен чувствовать, иначе как найти стимул двигаться дальше? — Мне не понравилось, — бормочет он сонно и почти обиженно. Чарльз тихо смеется. — Это хорошо, — отвечает он, и Эрик сразу понимает, что он имеет в виду. Было бы гораздо хуже, если бы он умолял оставить его таким навсегда. Его тело, снова обретшее чувствительность, все еще плохо слушается. Леншерр пытается устроиться поудобнее. Он не заметил, когда они оба оказались на полу. — Знаешь, наверное, я все-таки запишусь к тебе в класс, — говорит он вроде бы совершенно серьезно, но на самом деле, конечно, едва сдерживает улыбку. Чарльз наклоняется ближе. — Что-что? — Может быть, у тебя получится меня научить. Эрик не уточняет, чему именно, потому что это и так очевидно. Ксавьер молча гладит его по затылку. Леншерру кажется, что тот не уверен в ответе, и быстро добавляет: — Знаю, ты пытался, и тебе почти удалось. Но не до конца, — он судорожно сглатывает, когда большой палец Чарльза вскользь дотрагивается до его губ. — Честно говоря, даже наполовину не вышло. Тот все еще молчит, и хотя Чарльз уже разорвал контакт, Эрику все равно кажется, что он слышит отголоски его мыслей у себя в голове. Ксавьер просит его продолжать. Эрик поворачивается на спину, чтобы посмотреть ему в глаза. Синие, как море, и такие же спокойные. Глаза человека, который знает, что делает. Как бы он хотел иметь такой же взгляд. — Я действительно отпустил снаряды ради тебя. Леншерр не узнает самого себя: еще никогда в жизни ему не хотелось выговориться так, как сейчас. Но Чарльз — исключение, и ему непременно нужно рассказать, потому что он сможет все исправить. Иначе и быть не может. Эрик может не признаваться в этом, но ему все равно хочется, чтобы кто-то помог. И чтобы этим «кто-то» был именно Чарльз. «Это не стыдно, Эрик. Не стыдно просить о помощи». — Только ради тебя, — продолжает он. — Не ради всех этих людей. Он ждет хоть какой-то реакции, но Ксавьер по-прежнему непоколебим, как гладь воды во время штиля. — Я тоже хочу чувствовать сострадание, но пока не могу. — Если хочешь — значит, чувствуешь. — Я все равно никогда не стану таким, каким ты хочешь меня видеть, — Эрик знает, о чем говорит. Даже всей мощи Чарльза не хватит, чтобы его переплавить. — Ты уже такой, каким я хочу тебя видеть, — отвечает тот, и Леншерр чувствует мимолетное прикосновение чужих губ к виску. — Я лишь хочу сделать так, чтобы ты сам себя полюбил. По стенам будущего кабинета ползут длинные тени, и Эрик понимает, что безумно устал. Он закрывает глаза. Может быть — может быть, Чарльзу и не нужно переплавлять его, чтобы придать другую форму. Нет, Чарльз не огонь вовсе. У него синие глаза, как море — и сам он море, вода, волны. Раз за разом — медленно и размеренно — они касаются его берега и размывают прошлые раны, которые кажутся ему теперь всего лишь рисунками, выцарапанными на песке.