Дом на втором этаже

Сырой густой воздух из опущенного окна цеплялся за одежду, волосы и кожу. Где-то вдалеке залаяла собака, зазвенели ключи — соседи выходили на работу, сгорбленные под тяжестью привычного дня, и взглядами, прикованными к телефонам. Машина Хозяина стояла в тени под густой кроной дерева почти невидимая. Людям было всё равно в столь ранний час. Никто не оглянулся, когда одна из дверей приоткрылась, и мелькнула крошечная фигура Юли. Она сидела, не отрывая ладоней от колен, боялась, что тело начнёт дрожать, стоит только пошевелиться. Всё вокруг — знакомое и чужое одновременно, не принадлежавшее ей. Юля не чувствовала ни капли облегчения от этого фальшивого возвращения. — Ты специально не надушился, — тихо сказала она, до сих пор не смея выйти из машины. — Чтобы я… чтобы я почувствовала облегчение. Чтобы подумала: вот, он изменился ради меня… — А разве не помогло? — с лукавой улыбкой спросил он, но голубые глаза его сияли льдом и смотрели вперед — на улицу, на этот маленький мир, который продолжал жить, не зная, что внутри чёрной машины в очередной раз разваливалась чья-то душа. Хозяин провёл по рулю, смахивая незримую пыль. Движение было плавным, тщательно спланированным. Он лишь давал ей шанс на нужные слова. И, не получив этого, откинулся на спинку сиденья, устраиваясь поудобнее перед финалом — спокойный, уверенный, как тот, кто уже видел, чем всё закончится. — Мне кажется, ты хотела сказать мне «спасибо», — Хозяин не спрашивал, а констатировал, будто вскрывал последний слой её души. Также хирурги проводят скальпелем — медленно, с точностью, зная, где находится боль. Откуда он узнал? Юля почувствовала, как её сознание вдруг оказалось под прессом: не гнев, не страх, а стыд — острый, всепроникающий, как сырой ветер, пробивающийся сквозь тонкую ткань пижамы. Её пальцы, до этого лежавшие неподвижно, слегка дрогнули в попытке схватиться за что-то. — Это за что? — хрипло выдавила Юля. Она говорила, не поднимая глаз, уставившись в свои колени, где ткань пижамы смялась от напряжения. Внутри всё сжалось от осознания. Он знает. Он видит. Он читает её, как страницу, которую уже перечитывал сотню раз. — За отсутствие парфюма. За то, что я не такой, как раньше, — без тени скромности сказал Хозяин. Он наконец повернул к ней голову. Медленно, давая ей время почувствовать вес этого взгляда. Его голубые, прозрачные глаза не мигали. В них не было гнева или насмешки — только знание, властвующее над всем. — Или уже передумала? — он усмехнулся. — Я даже знаю, почему. Юля так и сидела с опущенными плечами, сжав губы, чтобы из них не вырвался всхлип. Её дыхание стало короче, неуловимее — как будто она пыталась стать невидимой. Пальцы сжались в кулаки от бессилия. Она не была в силах вымолвить и слова. Однако Хозяин уже великодушно продолжал: — Ты поняла, что благодарить не за что, — голос его остался мягким, почти заботливым, будто он объяснял ребёнку, почему сказки не сбываются. — Я не менялся. Я просто подстроился. Его рука всё ещё лежала на руле, расслабленная. Хозяин не торопился и наблюдал, как Юля начинает понимать: ни одно из её чувств не принадлежало ей. Ни облегчение, ни надежда, ни даже этот миг, когда она почти поверила, что он стал добрее. Всё было частью игры, которую Хозяин вёл молча, шаг за шагом, год за годом. Юля двинулась назад, и дверь полностью распахнулась. Её нога повисла воздухе, не решаясь коснуться земли. Она сидела на грани, словно между двумя мирами. Слева — холодный металл, тень, тишина. Справа — утро, двор, свет, что медленно заползал на ступеньки подъезда. Ветер тронул её волосы, и она почувствовала, как кожа покрылась мурашками. Ты можешь выйти. Ты можешь шагнуть. Но куда? — Я уйду, — сказала она. Слово «уйду» прозвучало не как угроза, а как мольба. Юля произнесла это, пытаясь убедить саму себя, что это возможно. Да, она может встать, выйти, пересечь двор, войти в подъезд, подняться по лестнице и… попробовать жить дальше? — Уйдёшь, — согласился он. — И будешь думать, что это твой выбор. — Это мой выбор, — настойчиво поправила его Юля, но Хозяин только снисходительно вздохнул: — Нет. Это — последний шаг в лабиринте. Ты думаешь, что выходишь наружу. А на самом деле — только входишь глубже. Она почему-то не могла пошевелиться. А следовало бы. Сейчас самое время закончить разговор, скрыться от него как можно дальше и желательно забыть. Если бы всё было так просто… — Ты не остановишь меня? — тихо спросила Юля. Её голос был тонким, как нить. Не от страха. От надежды. Внезапно она свесила ногу ниже, пока не оперлась носком кроссовок о дорогу. Это был неосознанный жест показать, что Юля не шутила и вот-вот уйдёт по-настоящему. Ещё одно движение — и ей не удержаться на сиденье машины. Хоть бы остановил. Хоть бы сказал: «останься». Хоть бы солгал… — Нет, — скупо ответил Хозяин, со смесью скуки и любопытства наблюдая за её показательным жестом с ногой. — Почему? — оторопело спросила она. —Потому что мне не нужно, — сказал он, и в голосе не было ни злобы, ни торжества — только усталая правда. — Ты вернёшься. И не из-за меня, а из-за того, что за дверью — пустота. А здесь… здесь хотя бы есть мы. Его губы дрогнули в странной грустной улыбке. На секунду ей почудилось, будто и он страдал вместе с ней и был пойман в ту же ловушку, только с другой стороны решётки. Юля сжала зубы от боли, которая вдруг стала острой, как нож. Потому что если он тоже страдал — значит, всё это не просто игра. Значит, он тоже несвободен. А значит — они вместе. Без раздумий, как будто вырывая из себя последний крик, она выпалила: — Я тебя ненавижу! — Знаю, — сказал Хозяин ласково. — И это — последнее, что ты ещё можешь почувствовать. — Не путай себя со мной! — Юля выкрикнула это, чтобы разбить тишину. Почувствовать, что ещё жива. Чтобы он перестал быть частью её мыслей, её дыхания, её боли. Юля резко спрыгнула на землю и чуть не упала, подняв столб пыли вокруг себя. Её тело не слушалось — ноги словно высохли, а кровь замерзла в жилах. Она качнулась, рукой машинально коснувшись двери машины, но тут же отдёрнула её, как от огня. Каждый шаг давался медленно и тяжело. Не от усталости — от сопротивления. Казалось, воздух сгущался перед ней, как стена. Пространство вокруг выглядело чужим, окна домов угрожающе тёмными, а деревья — неподвижно мёртвыми. Даже ветер куда-то пропал. Чудом не упав, Юля шла на негнущихся ногах к родному подъезду. За спиной не раздалось оклика или усмешки, но она чувствовала — он улыбался. Потому что знал: она вернётся. И когда вернётся — уже не будет спрашивать, почему. *** В квартире её встретили оба родителя. Из-за раннего часа они еще не ушли на работу и, не ожидая прихода дочери как минимум еще пару дней, мама с папой торопливо завтракали на кухне, уткнувшись в экран маленького допотопного телевизора на стене. Каковое же было их удивление, когда неизвестный отпер входную дверь. — Кто? — сурово крикнул папа, отложив половинку бутерброда на тарелку. — Я, — глухо раздалось из прихожей. Не веря своим ушам, родители встревожено переглянулись. Но встать и проверить они не успели — пришедший сам появился у порога кухни. И действительно, то была их дочь. Только еще крошечнее и бледнее, с висевшей на ней как бесформенная тряпка пижамой и со спутанными тусклыми волосами. — Юленька… — тонким голосом пролепетала мама, испуганно рассматривая её: — Ты почему в пижаме? — Просто хотела побыстрее приехать, — нервно пожав плечами, Юля натянула на себя болезненную улыбку радости. Да, она была рада своему уходу от Хозяина, но не встрече с родителями. Они же пялились на неё, как на пугало… — Что случилось? Евгений Валерьевич что-то тебе сделал? — папа вскочил из-за стола, как ошпаренный, готовясь вот-вот рвануть на поиски виновника. Мама поднялась следом и шагнула было к дочери, приоткрыв руки в попытке жалостного объятья. Но Юля испуганно отступила, не желая подпускать никого из них к себе ближе. На расстоянии проще скрывать истинные чувства. — Нет, всё хорошо, — отстраненно произнесла она и отвернулась в намерении оставить их, спрятавшись в своей спальне. — Но почему ты здесь? — недоуменно вопросила мама, все еще застывшая с расставленными в стороны руками. Юля вздохнула. Нельзя уходить сейчас, иначе они не оставят её в покое. С неохотой она встала в полуоборота к ним: — Вы разве не рады? Мигом смущенные, родители хором воскликнули: — Конечно, мы рады! Правда, потом мама тише добавила: — Но, понимаешь, нам звонили и доктор, и Евгений Валерьевич… — окинув взглядом всю Юлю, женщина виновато продолжила: — Они сказали, тебе не рекомендовано сейчас передвигаться… Вот мы и не ожидали тебя увидеть… — Не рекомендовано передвигаться? — Юля недовольно нахмурилась. — У меня была паническая атака, а не перелом. — Да, но врач посчитал это очень серьезным… — начала мама, голос её дрожал, как у человека, который хотел казаться заботливым, но не знал, как. — И мы ему верим. Ведь ни я, ни папа толком ничего не знаем про эти критические атаки… — она запнулась, не в силах вспомнить термин, который врач произнёс трижды. — Должна быть весомая причина, почему ты вдруг приехала. То есть… разве мог вот так просто Евгений Валерьевич отпустить тебя? Рассеянно вслушиваясь, Юля вдруг изменилась в лице на последних словах матери. Она не придумала подробную версию своего приезда, наивно думая, что родители и вовсе ничего не спросят и со слезами бросятся обнимать бедную дочь. Разве им не важно, что с ней? Но вместо этого — расследование. — Он просто привез меня, — коротко бросила Юля, надеясь уйти на этой ноте. — Но почему? — широко распахнутые глаза матери раздражали до отвращения. — На него непохоже. Он всегда был таким ответственным… Юля, а может… Юля резко перебила её: — Ничего не произошло! Я попросила его отвезти меня к вам, и всё! — Может, тогда ты его чем-то обидела? — с упрямым любопытством не замолкала мама, будто копала в грязи и замечала, как пачкается. — Я? — сдавленно выдохнула она. Елена горько усмехнулась: — Ну, не смотри ты так. Ты порой слишком закрытая и холодная. Не удивительно, если Евгения Валерьевича это утомило. Сдавленная со всех сторон — голосами, взглядами, теснотой квартиры, — Юля не могла ничего ответить. Все, что ей хотелось — не видеть эти лица, не слышать их голоса и вообще находится где-то вне этой квартиры. Удивительно, как быстро сбывалось пророчество Хозяина. Нет, она не вернется к нему. Не сейчас. Но как вынести это мерзкое чувство? — Лена, время, — напомнил папа, подступил ближе с прихваченными остатками бутерброда в одной руке, а другой неуверенно тронул маму за плечо. — Что? — Елена с недовольством повернулась к нему, не сразу поняв, зачем он отвлекает её. — А, работа… Да, нам пора. Юля, ты справишься? Мама всполошилась, поправила блузку, не замечая подавленный вид дочери. Её уже не занимали подозрения, сейчас на первом месте стояла необходимость успеть до начала рабочей смены. — Ну, если вы сильно спешите, я сама дойду пешком до школы, — сухо ответила Юля после недолгого молчания. — Забудь про школу, — мама резко махнула рукой. — До понедельника побудешь дома, как тебе и рекомендовали. Как-то быстро оборвалось то напряжение, витавшее в воздухе. Родители наскоро бросились в коридор, звеня ключами и шурша зонтами. Несмотря на обещанное солнце, они не хотели рисковать попасть под дождь после вчерашнего шторма. Юля медленно прошла вслед за ними, слыша их короткие обрывки бессвязных фраз. Ничего важного или личного. — …и в магазин за молоком, не забудь… — …а ты сказала про отгул?.. — …да, но только до пяти… — Ну, всё, вернёмся вечером, иди сюда, — в последний момент мама вспомнила о присутствии дочери и потянулась к ней. Объятия были быстрыми, как обязательный ритуал. Юля терпеливо ждала: стояла, руки по швам, подбородок чуть приподнят. Она не сопротивлялась, но и не принимала. Дверь захлопнулась, щёлкнул замок, и в квартире повисла мёртвая тишина. Юля несколько секунд стояла посреди прихожей, потом медленно сбросила кроссовки, отшвырнула их и поплелась босиком в свою спальню. Окно было приоткрыто — ветер шевелил занавеску, и каждый порыв казался шагом, приближающим кого-то, кто не должен прийти, но кого она ждёт, кого боится, ненавидит и, возможно, любит, хотя не смеет назвать это слово даже про себя. Потому что любовь предполагает свободу. Юля села на кровать и опустила взгляд в пол, рассеянно считая количество пыли и крупинок на нём. Всё на автомате, без раздумий. Пока вдруг не пришло сонное осознание: она не знала, что делать. Не знала, как жить. Вообще. Юля легла на кровать, не накрываясь, и закрыла глаза. Сквозь ресницы пробивался тусклый свет утра. Она не спала, но и не думала. Просто была. *** Два часа пролетели в пустоте. Юля бы с радостью и дальше лежала, уставившись в потолок и не замечая урчание в животе, не позвони кто-то дверь. Невинный звук мигом поднял её и вернул прежний поток мыслей. Распахнув дверь, она полетела в прихожую. Но чем ближе была цель, тем больше вопросов вертелось в голове. Кто это? Родители вряд ли отпросились с работы… Никто не должен прийти, кроме… В животе нарастало горько-сладкое волнение: оставался только он. У поворота в прихожую Юля замедлила шаг, приподняв пальцы ног, идя тихо, избегая любых скрипов пола. Ей вдруг расхотелось заявлять о себе и вообще открывать. Зачем? Этим она даст понять, что ждала его. Тем временем гость настойчиво позвонил ещё два раза подряд — явно желал привлечь её внимание. Юля затаила дыхание и прислушалась. Может, сказать, чтобы уходил? Как он отреагирует на это? Сердце стучало в горле. Она не проронила ни слова. Боялась, что голос дрогнет или он поймёт буквально и больше никогда не вернётся. Минута, две… Тишина. Вероятно, там уже никого не было. И вдруг — шорох. Кто-то всё ещё стоял. Юля медленно подошла к двери, приложила ладонь к дереву, почувствовала лёгкую вибрацию. Заглянуть в глазок у неё не хватило смелости. — Кто? — она спросила тихо, почти шёпотом. Надеялась, что дверь заглушит. — Юля? Это я, — раздался женский голос — тёплый, звонкий, но усталый от бессонных ночей. — Мама Кирилла. Прости, что так неожиданно… Юля замерла от странного, почти физического ощущения — как будто её выдернули из одного мира и бросили в другой, где всё по-другому, но не легче. Рука машинально потянулась к ручке, приоткрывая дверь. На пороге стояла женщина — светловолосая, неброская, с той усталой аккуратностью, которая свойственна людям, давно привыкшим к тому, что их жизнь проходит мимо внимания. Лицо её ещё не было старым, но мешки под глазами и морщины у рта делали её старше лет на десять. И причина была не в возрасте, а в боли. — Родители попросили меня проверить тебя… Я тут испекла, — сказала женщина тихо, с усилием, и протянула запотевший контейнер с горячим пирогом внутри. — С клубникой, как ты любишь. Евгений Валерьевич рассказывал… Клубника… Евгений Валерьевич… Хозяин здесь. Даже без его присутствия — он здесь. В словах чужой женщины. В пироге, который Юля не просила. Какая она дура, когда думала, что он может исчезнуть…. Юля посмотрела на контейнер, и в груди всё сжалось — не от благодарности, а от того, как ловко, изящно он всё устроил: ни сам не пришёл, ни не оставил её одну, а просто протянул невидимую руку через эту уставшую женщину, через тёплый пирог. — Нет, вы ошиблись… Я не люблю клубнику, — отстранённо проговорила Юля, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без надрыва. Она смотрела чуть мимо женщины, на облупившийся край дверной коробки. — Но как же… — глаза у мамы Кирилла увлажнились. Ещё немного, и она готова была расплакаться. — Ты хотя бы попробуй! Пожалуйста… С мольбой протянутый пирог, дрожащие губы, неловкий первый всхлип — как Юля могла отказать? Разумеется, она тут же потянулась к контейнеру, бормоча слова благодарности. Пальцы сомкнулись на тёплом полувлажном пластике. Юля едва не поморщилась от подступившего отвращения. Ей было неприятно соприкасаться с этим… пирогом. Только бы вежливая улыбка не слетела с лица, только бы дотерпеть до ухода мамы Кирилла… — Скажи потом, как тебе, — прошептала женщина, стыдливо вытирая глаза. — Обязательно, — соврала Юля, уже планируя, как смоет пирог в унитаз. В мусорку бросать слишком рискованно — родители могут заметить. — Ещё раз спасибо… Доброго вам дня. Девочка потянулась, чтобы закрыть дверь и тем поставить точку, вернуть не менее угнетающую тишину. Но мама Кирилла вдруг вскинула руку, вцепившись пальцами в косяк: — Юля, постой! — выдохнула та, и в этом голосе было столько отчаяния, что Юля невольно замерла. — Да? — спросила она, уже зная, что ничего хорошего не услышит. — Мне звонил адвокат. Сказал, ты навещала моего сына… — мама Кирилла говорила быстро, словно боялась, что если остановится, то не сможет продолжить. — Просто хотела поблагодарить тебя. Думаю, ему очень важно, что ты про него не забываешь. Юля сглотнула. Ей хотелось сказать: «Я не наведывалась ради него. Меня заставили, а так бы я никогда не пошла», но вместо этого она выдавила: — Я не… Эм, то есть не за что. Надеюсь, всё наладится. Фраза повисла в воздухе — пустая, словно из неё выдернули все жилы смысла. Юля не надеялась, что всё наладится. Она вообще ни на что не надеялась — только на то, что женщина поскорее уйдёт и заберёт с собой этот проклятый пирог, эту неловкость, эту чужую боль, которую ей зачем-то пытались вручить как дар. — Можно вас спросить?.. Когда Евгений Валерьевич сказал вам, что я люблю клубнику? — голос Юли вдруг стал твёрже, будто внутри щёлкнул замок, запирая эмоции за холодной стеной. — Да сегодня рано утром. Он позвонил мне сразу, как тебя подвёз… Что-то сказал про твоё самочувствие и какую-то атаку… — в интонации мамы Кирилла слышалось желание оправдаться, даже если её никто не обвинял. — А родители? Разве не они вас попросили зайти ко мне? — Не совсем… — женщина запнулась, подбирая слова. — Это была идея Евгения Валерьевича. Он знал, что твои мама с папой сильно заняты работой, а меня уволи… то есть, я сама уволилась и… — от случайной осечки она пристыжено замолкла, не в силах продолжить. — И он предложил вам приготовить что-то с клубникой и прийти ко мне? Та коротко кивнула. — Почему вы не сказали прямо? — спросила Юля и сама удивилась своей резкости. — Да как-то не подумала… Ложь была слишком очевидной. — Потому что он так сказал? — Юле не сдавалась, захваченная желанием разбить иллюзию, увидеть правду, какой бы горькой она ни была. — Глупости какие… Нет, просто… Юленька, ты извини, но мне пора… Ах, и можешь оставить контейнер себе! — мама Кирилла выпалила это, словно пыталась напоследок хоть как-то сгладить неловкость. — Себе? Вы же хотели знать моё мнение о пироге? Но мама Кирилла уже юркнула за дверь своей квартиры и торопливо хлопнула дверью. В этом громком звуке слышалось облегчение — и стыд, и страх, и желание спрятаться от собственных поступков. Юля осталась стоять в проёме, сжимая в руках тёплый контейнер. Пластик был гладким, всё ещё горячим, и от него пахло сахаром, клубникой и чужой заботой, которая душила. Она медленно закрыла дверь. Щёлкнул замок, и тишина, наконец, вернулась — густая, плотная, как вата. Юля поставила контейнер на тумбочку, не глядя. Пальцы дрожали от осознания. Хозяин не просто знал, что она любит клубнику. Он знал, как заставить людей делать то, что ему нужно. Он знал, где у каждого болит, и без колебаний нажимал на эти точки. Юля опустилась на пол, прислонившись спиной к двери, не видя ничего перед собой. Ей хотелось кричать, но крик застрял где-то в горле, который было больно глотать. Она не ненавидела маму Кирилла. Та была такой же марионеткой Хозяина, как и она сама… Только у каждой были разные на то причины. И самое страшное — в глубине души Юле было даже приятно, что он всегда о ней думал. Думал и неустанно напоминал. Это чувство было уродливым, стыдливым, но настоящим: в паутине его контроля она ощущала себя единственной незаменимой. Не любимой, а выверенной до миллиметра. Он знал её слабости, как карту боли, и пользовался ими без жалости. А она, ненавидя это, всё равно цеплялась за его внимание. Возможно, Хозяин всё-таки прав. Возможно, в его холодном знании прятался единственный смысл её существования. *** День, как не странно, пролетел быстро. Солнце уже перестало слепить из окна, предлетняя жара больше не мучила, и в квартире наступил приятный прохладный сумрак. Юля не сделала абсолютно ничего за это время, кроме лежания на кровати, проверки уведомлений на телефоне и редких глотков из бутылки воды, стоявшей на тумбочке. Столь бессмысленное существование не вызывало в ней чувства вины. Признаться, она и правда ощущала странную вялость, будто прошла неделю пешком с Москвы до их городка. Подобное еще бывало после ужасно волнительного события… но ничего особенного не случилось за эти полтора дня. Только поход к Кириллу и ночевка в доме на втором этаже. Дискомфортно, но не до изнеможения в теле. Всё из-за последнего разговора с Хозяином. Лишь пара предложений из его уст, и она уже не знала, как жить дальше. До чего глупо! Но могла ли она иначе? Шевельнув рукой, Юля приподняла голову. Грязные волосы надоедливо прилипали к щекам. Не мешало бы сходить в душ… Она секунду подумала и вдруг рухнула обратно на подушку. Её одолевали сомнения и прежняя лень. Зачем сейчас вставать, если можно и дальше лежать, покуда не придут родители? Впрочем, и после она не обязана выходить. Слишком соблазнительна перспектива наслаждаться бездействием всю ночь. И все следующие дни, вплоть до понедельника… Телефон завибрировал, разрезая тишину раздражающим звуком. Юля вздрогнула, слепо провела пальцами по простыне у подушки и наконец вцепились в нужное — её взволнованный взгляд прилип к экрану. Она боялась и в том же время хотела увидеть его имя. Номер был незнаком. — Юля? Меня слышно? Алло! — старческий голос звучал напряжённо, будто он уже несколько раз повторял её имя, а теперь наконец прорвался сквозь её оцепенение. В его «алло» слышалось что‑то назойливое, как у человека, который уверен, что имеет право вторгаться в чужую жизнь. — Кто… Георгий Петрович? Это вы? — Юля села, прижимая телефон к уху, и тут же пожалела об этом движении: голова закружилась, а реальность навалилась с новой силой. В груди не ёкнуло от заботы — только кольнуло раздражение: зачем он звонит, почему не может просто оставить её в покое? — Юля, ты меня прости за поздний звонок, — прокричал учитель, перебивая детские крики и топот дюжины ног. Вероятно, он стоял в коридоре школы и маневрировал среди неугомонных на перемене учеников. — Но я беспокоился… Ты ушла тогда с геометрии, и сегодня урок прошёл тоже без тебя… У тебя всё хорошо? Его беспокойство давило, как тесная одежда. Ей было неприятно, что он так упорно цепляется за эту историю с её уходом с урока, будто это даёт ему право знать о ней всё. Неужели ему не хватило шпионажа за ней через старосту? — Вам разве не передавали? Я сейчас не могу появиться по состоянию здоровья, — Юля старалась говорить ровно, сдерживая раздражение. — Да, но ты тогда так быстро убежала… Я очень испугался, ты была жутко испуганной и белой, как снег… — Я уже выздоравливаю, не волнуйтесь, — Юля отвернулась к стене, убеждённая, что так он не сможет разглядеть её ложь. Ей хотелось, чтобы он поверил, а ещё лучше — чтобы плохая связь сама прервала их звонок без возможности перезвонить. — Скажи мне, ты сейчас дома у родителей? — Георгий Петрович не сдавался. В этом вопросе было не любопытство, а нарушение границ. — Что? — Юля замерла. Ей вдруг стало страшно — не от того, что он что‑то знает, а от того, как близко он подобрался к правде. — Где ты? — он больше не пытался быть вежливым, не подбирал слова. Он хотел знать. Прямо сейчас. Спроси её таким тоном Хозяин, она бы без раздумий сказала. Но от этого сравнения внутри всё похолодело: оно обнажало уродливую правду о том, кому она позволяла командовать, и как сильно она сопротивлялась тем, кто всего лишь хотел помочь. — Почему вы спрашиваете? — Юля, я прекрасно понимаю, что творится вокруг тебя. И… если ты не можешь сказать напрямую, ответь хотя бы односложно… Ты сейчас у родителей? Ты в безопасности? Юля закрыла глаза. В горле стоял ком, который мешал дышать, говорить, думать. Она хотела, чтобы он замолчал. — Не звоните мне больше. — Юля произнесла это тихо, но твёрдо. И тут же нажала «отбой». Тишина вернулась мгновенно. Телефон выскользнул из её пальцев и глухо стукнулся о кровать. Юля снова легла, уставившись в потолок и невольно заметив трещину, пожелтевшую от времени или остатков воды. Почему раньше она не замечала это уродство? Должно быть, в те пять лет её отсутствия дома кто-то из соседей не уследил за батареями и успел затопить и её комнату. Родители ничего не рассказывали об этом… Может, и они не знали о существовании этой трещины. Ей не было стыдно за резкий ответ Георгию Петровичу. Да, он хотел помочь, увидел один из немногих её страх и пытался удержать, как мог. Но она оттолкнула его. Потому что не могла позволить никому приблизиться туда, куда дозволялось только Хозяину.