Возвращение

На Иоанново рождество мы получили праздничный бульон. Было вкусно... хотя кого я обманываю. А через неделю прибыло обещанное подкрепление. Это были совсем молоденькие парни, крепко пропитанные пропагандой, а потому наглые и бесстрашные. "Да что вы возитесь с этими Советами! - заявил мне один такой. - Стоит на них поднажать, и сами развалятся. Где тут столовая, кстати?" Мы только посмеивались над этими идиотами. Как и ожидалось, первая же ночь на передовой выбила из них дурь. ИС-16 этому очень способствует. Когда над лагерем из ниоткуда возник завывающий, извергающий смерть истребитель, а за ним и целая эскадра - все эти ершистые голубоглазые мальчишки разом и обделались. Напрасно мы их убеждали, что не стоит бояться Железных Густавов - так мы звали ИС-16 - поскольку советские самолеты хоть и сильны в иллюминации, но у меткостью у них полная беда, да и бомбы в основном для устрашения. Мальчишки все равно отчаянно скреблись в своих палатках и выли в тон ИС-ам. А вот советскую пехоту я бы не стал недооценивать. Однажды наш ротный, капитан Лиддеман, вздумал осмотреть территорию. Он поднес бликующий, очень заметный бинокль к глазах и был немедленно наказан. С поросшего перелеском холма ударила серебристая молния, и капитан рухнул замертво. Как оказалось впоследствии, пуля прошла сквозь толстые линзы, развалила капитану пальцы, державшие бинокль - и милостиво чиркнула по щеке, оставив Лиддемана в мире живых. С тех пор Лиддеман возненавидел полевую картографию, и передал ее мне. - К черту это дерьмо! - сказал он. Я был командиром расчета и правой рукой Лиддемана, так что мне было не привыкать. После недели ожесточенных боев мы получили небольшую передышку. Рота остановилась в селе Сарыголь - это в 15 километрах от Феодосии. Леса, поля, душистые сады. Мне понравилось. Нас расселили по домам местных жителей. Как командир расчета, я получил отдельное жилье. Красивый аккуратный домик с небесно-голубыми - много раз крашенными, но все равно облупленными - ставнями, выстроенный на отшибе. Здесь жила женщина по имени Анна, сельская учительница. Мне она сразу не понравилась. Здесь надо сказать кое-что о русских. Среди них много неграмотных, особенно в деревнях. Это простодушные, патриархальные люди. В Германии таких зовут бюргерами. И вот среди них обязательно найдется эдакий умник - единственный грамотей на всю деревню. Он может быть какой угодно скотиной, но бюргеры его любят, поскольку он умный и по их мерках - "совестливый", то есть желчный, язвительный и, возможно, агент НКВД. Так вот, в Сарыголе грамотеем была Анна. Профессия обязывает. При всей своей внешней миловидности сельская учительница была той еще сукой с рыбьей кровью. - Как вас зовут-то? - спросила она, презительно поджав губы, когда я впервые появился на ее пороге. - Опять эти собачьи имена? Ганс, Ванс? - Северин, - сказал я. Анна смерила меня холодным взглядом. Словно бы прикидывала - издеваюсь ли я или просто тупой. - Вот как, - сказала она, и вошла в дом. Вот это взгляд! Меня как будто помоями облили. Изрядно обескураженный, я вошел вслед за ней. Анна владела языком! Одно это было удивительно. Впоследствии она пояснила, что в школьной программе Советов есть немецкий; и тут же добавила, что преподают его из рук вон плохо, просто отвратительно. - Спать будете здесь, - сказала она, указывая на печь. - Ого, - удивился я. Печь приятно пахла молоком и хлебом. У Анны была своя комната. Не утерпев, я тут же заглянул туда. Ничего похожего на комнату женщины. Только сухой, стерильный порядок. А еще книги. Целый шкаф, заполненный книгами. Я даже обнаружил одну на немецком - это был букварь. Веселые картинки. - А это что такое? - спросил я и цапнул толстую книгу в переплете. На обложке был стершийся и уже неразличимый рисунок. То ли дерево, то ли мужик с топором. - Максим Горький, - холодно произнесла Анна. Похоже, ей не нравилось, что я прикасаюсь к ее драгоценным книгам. - Ваш любимый писатель? - Позвольте я угадаю, - сказала Анна, откинувшись назад. - Вы ведь безграмотный? - Пару книг прочитал, - обиделся я. - Я так и знала. Потому что подобные вопросы задают совсем уж дремучие люди. Писатель не может быть любимым. Ха! Писатель может быть только ценимым. Любят безмозглые комедии, а знания - ценят. О, с каким превосходством она посмотрела на меня! Мне оставалось лишь сдаться. - Простите. Я очень не разбираюсь в вашей лексике. - Это заметно. Мне стало скучно спорить с ней, поэтому я присел на кровать и устало спросил: - Когда будем ужинать? - Когда хотите. Ведь это вы здесь хозяин, а я так, приживалка. - Приживалка так приживалка, - я обвел взглядом пустые стены, и мне вдруг стало интересно. - У вас есть семья? - Нет. - Так я и знал! - сказал я. Анна снисходительно посмотрела на меня, но отвечать не стала. Видимо, сочла ответ ниже своего достоинства. "Ха-ха, я победил!" - подумал я. Тут в дверь постучали. Очень громко и при этом нерешительно. Как будто дурачок барабанит по клавишам. - Кто это? - спросил я у Анны. - Войдите! - Бесполезно. - Войдите! Почему? - отвлекся я. - Потому что она глухая. Сейчас постучит и войдет. И правда - дверь распахнулась, и на пороге возникла худая чумазая девчушка неопределенного возраста. Меня поразили ее косы. Пшеничного цвета, тяжелые, туго заплетенные, они напоминали эдакие кондитерские изделия. Правда, весьма грязные кондитерские изделия, но есть мне все равно захотелось. Девчушка развернулась и втащила за собой тяжелые салазки, на которых лежали свежеспиленные дрова. От них сладко валило березовым духом. Девчушка стала сгружать дрова перед печью. Анна невозмутимо наблюдала за ней. - Кто это? - спросил я. Вместо ответа Анна хлопнула в ладоши. Девчушка, может, и была глухая, но движение краем глаза уловила. Ее как подбросило. Она немедленно выпрямилась и широко улыбнулась, показывая, как рада видеть Анну. И тут заметила меня. Улыбка померкла, девчушка испуганно сжалась - как хомячок или иное маленькое животное. Она даже свой худой живот втянула. - Панька, это господин офицер, - сказала Анна. Затем показала на пальцах небольшой спектакль. Девчушка, не отрывая от меня взгляда, бочком подошла к рассыпанным дровам и осторожно присела. Затем стала их собирать. "Да уж", - решил я, и обратился к Анне: - Это ваша ученица? - Нет, - сказала она. - Ее все равно бесполезно учить. Она глухая, немая, да и с головой у нее... непорядок. Бедные ее родители. Такого ребеночка и врагу не пожелаешь. - А что она у вас делает? - По хозяйству помогает. - Как-то жестоко, - сказал я, глядя, как немая загрубелыми пальцами отворяет заслонку печи и вталкивает в ревущее пламя дрова. - Что тут жестокого? - удивилась Анна. - Все одно убогая. Она если вырастет, тем же самым заниматься будет. Дрова колоть, и на арбузах бахчевать. Так хоть при деле. - А я думал, русские любят идиотов, - сказал я. - Я люблю ее. Мы все здесь ее любим. Я подошел и встал над Панькой. Она сжалась и затравленно глянула на меня снизу вверх. Это меня позабавило, хотя и жалость к ней никуда не исчезла. Только сейчас я понял, что Панька еще совсем молода. Ей было лет пятнадцать, от силы шестнадцать. Лет на десять моложе меня. - Давай я помогу, - сказал я. - Она глухая, можете не объяснять, - насмешливо произнесла Анна. Но Панька поняла. Она отдала мне полено, и я неумело сунул его в печь, едва не спалив себе пальцы. - Да ну к черту, - сказал я. - Давай лучше дрова порублю. Дрова-то я рубить умел. Панька опасливо вручила мне топор, и я с молодецким уханьем развалил первую чушку на два полена. На Паньку это произвело впечатление. Ее полные губы чуть приоткрылись, и оттуда потекла слюна. - Да, я тоже люблю идиотов, - саркастически произнес я. Дальше дело пошло лучше. Панька подавала мне чушки, и я одним-двумя ударами раскалывал их на части. Стопка дров росла на глазах. В процессе я изрядно вспотел и снял с себя рубашку. Панька, осмелев, стала меня с любопытством рассматривать. Мне стало неловко, и я набросил остывшую мокрую рубашку обратно на плечи. А то еще обвинят в несознательном поведении. - Все, - сказал я наконец. - Хватит. Я обтерся рубашкой. - Нормально поработали? Мм? - спросил я у Паньки. Она склонила голову набок и кивнула. Улыбнулась. Похоже, я начал привыкать к этому чумазому созданию. - От вас воняет, - сказала Анна, когда мы с Панькой вошли. - Можете помыться? - И это вместо благодарности! - воскликнул я. Панька рассмеялась. У нее был довольно любопытный смех, напоминавший... так скорее рыбы смеются. Со звуком, напоминающим стон. - О, перестань, - сказал я. Панька немедленно смолкла и улыбнулась. - Как думаешь, когда Анна покорится мне? - заговорщически шепнул ей я. И вновь улыбка. Знай она, о чем я говорю - интересно, она улыбалась бы? Хотя не. Думаю, она бы пустила слюну. - Ты мне нравишься, - сказал я Паньке. - Определенно.