Возвращение

Советы готовились к контрнаступлению. По всей долине шныряли их юркие грузовики, перевозя провиант для фронта. Разведка докладывала, что в Парпачских горах Советы создали несколько укрепленных баз. Пока они просто окапывались; Лиддеман попытался выбить их из блиндажей, но эта затея провалилась - Советы научились отменно обороняться. Пришлось и нам перейти к позиционной войне. Так что до поры до времени мы сидели в Сарыголе, копали блиндажи, сооружали пулеметные гнезда и ждали, пока подтянутся наши войска с большой земли. А еще мы отчаянно скучали. - Это не война, а дерьмо собачье, - сказал Вольф, наш канонир. - Мои таланты зазря пропадают. Я понимал, почему злится Вольф. Долина простреливалась плохо. Из-за неровного ландшафта и перелесков снаряды ложились неплотно; Советы могли хоть строем по ней маршировать, и ничего бы им не было. Впрочем, Вольф не зря упоминал свои таланты. Потратив кучу снарядов впустую, он сумел-таки подбить один из советских грузовиков. Теперь тот стоял и дымился посреди изуродованного обстрелом поля. - Ха-ха! - обрадовался Вольф и посмотрел на меня. Обстрел был делом дежурным, эдаким вечерним упражнением, и наш расчет присутствовал не в полном составе. Кроме Вольфа, ПТО обслуживали этот болван Конрад и еще трое. Послать Конрада на разведку я не мог, поэтому пошел сам. Я убрал бинокль и велел Вольфу следовать за собой. Вдвоем мы приблизись к грузовику. Вольф, поплевав на ладони, дернул на себя почерневшую дверцу, и из кабины вывался исполосованный осколками водитель. - Видал меткость? - произнес Вольф. Он отпихнул мертвеца и показал на прошитую насквозь крышу. - Попал точно в кабину. В этого ублюдка. Кузов почти не задет. - Осмотри. Вольф забрался в кузов и вскоре вернулся с белым мешком. Вид у него был озадаченный, но в то же время и довольный. - Крупа, - сообщил он, причмокивая. - Манка! Воняет топливом, но вроде съедобно. Я кивнул. Значит, сегодня на ужин будет каша. Не самый плохой вариант. Я оставил Вольфа и остальных сторожить грузовик, а сам взял один мешок и поехал на мотоцикле в деревню, докладывать Лиддеману. Как оказалось, вернулся я невовремя. Деревня бурлила. Новоиспеченный староста решил показать свое рвение и выдал Лиддеману несколько еврейских семейств. Те искусно маскировались под русских; но староста предъявил неоспоримые доказательства - копии их паспортов, хранившиеся в сельсовете. Лиддеман принял меры. Евреев под конвоем доставили в сельсовет, зачитали им акт об аресте и пока просто заперли в доме старосты. Предчувствуя смерть, евреи подняли ор. Советы - не самое плохое государство, но есть в нем один уродливый изъян: система воспитания. Здесь людям с рождения вдалбливают, что нет наций плохих и хороших; не существует народов-героев или народов-подлецов, а есть отдельные герои и подлецы, которых везде достаточно; всё в точности по Марксу. Но ведь это не так. Вот живут в Африке негры-людоеды - они хорошие? Плохие? Коммунист прижмет людоеда к сердцу и назовет представителем братского народа. А умный человек с отвращением отвернется. А если он смелый - возьмет в руки автомат и уничтожит жестоких тварей. Так вот, есть вредные нации. Мерзкие нации. А еще есть евреи - те, кто создал Советский Союз и советскую же систему воспитания. Кто бы сомневался!.. Среди жителей Советов евреи весьма популярны. Здесь их любят и уважают, и готовы по слову еврейского господина сделать все что угодно. Даже отдать последнее, что у них есть. Например, жизнь. Все знают, что за укрывательство евреев полагаются смертная казнь. Но ведь находятся смельчаки, готовые, рискуя собой, выводить евреев из окружения, прятать в своих домах, сражаться за их паучьи душонки. Как храбро - и как глупо! К числу таких героев относилась и Анна. Закончив с докладом, я вышел от Лиддемана и прямо за калиткой наткнулся на нее. Анна была до крайности возмущена. Ее лицо некрасиво побагровело от гнева. Она стояла, скрестив руки под теплой шалью и злобным, неузнаваемым голосом требовала от караула впустить ее. Солдаты только посмеивались над ней. - Анна, вы? - приветствовал я ее. Она подняла на меня свои бешеные зеленые глаза. - Отпустите их! - Кого? - неубедительно удивился я. - Не стройте из себя дурачка! Вы понимаете, о ком я! Вы ведь убьете их! - Евреев? - Врача! Зоотехника! Шофера! Милка Илларионова беременна, на седьмом месяце, а вы и ее забрали, изверги! У вас же рука не поднимется! Я аккуратно прикрыл за собой калитку и взял Анну за локоть. - Пойдемте. - Нет, - твердо сказала она. - Как хотите, но это все бесполезно. Это правосудие. - О каком правосудии вы толкуете? Это убийство, - почти простонала она. - И ведь совершенно бессмысленное! Зачем? Что мешает вам отпустить их? Ну что, что - Гитлер? Он ведь не узнает! Ну кто ему доложит?! - Умоляю, говорите по-русски, - сказал я. - Иначе я не ручаюсь за наших солдат. Мне было жаль Анну. Евреи - да без разницы, я не испытывал к ним ненависти; если бы они убежали, я бы не расстроился. Но были среди нас фанатики, готовые истребить не только евреев, но и всех, кто им сочувствует. И Анна сейчас сильно рисковала. Ее могли избить, и даже убить за столь крамольные речи. Я решил успокоить ее. - Смотрите, - сказал я и раскрыл мешок с крупой. - Военный трофей. Лиддеман мне подарил. Хотите? - Что это? - она с недоверием уставилась на мешок. - Манная крупа. - Вы думаете, меня можно купить манкой? - в ее голосе скользнуло омерзение. Я оскорбился. Ни о чем подобном я не думал. - Как хотите, - сказал я и пошел прочь. - Встретимся дома. Я быстро пересек улицу и свернул за угол. Там пряталась подглядывающая Панька. Я шел размашисто и случайно толкнул девочку; сила столкновения бросила ее хрупкое тельце на землю. От боли и обиды Панька немедленно разрыдалась. - Прости, - я забыл про все обиды и бросился к ней. - Прости. Давай я тебе помогу. Панька ударила меня по протянутой ладони. Похоже, она и до этого плакала. Глаза ее распухли и сейчас смотрели зло, ненавидяще. Это выражение на лице доброй и безобидной девочки ошарашило меня. Что ей такого внушила Анна? "Про врачей с зоотехниками наболтала, наверное", - кисло подумал я. Понятно теперь, почему Панька расстроилась. - Ну-ну, хватит, - попытался утешить я ее и раскрыл руки. - Иди сюда. Давай обнимемся, что ли. До этого она часто лезла ко мне обниматься. Это всегда смущало. Особенно когда я был в одной рубашке, и мог чувствовать прикосновение ее небольших твердых грудей. Конечно, по уровню умственному развития Панька была сущей девочкой - но физически она уже созрела, и легко могла вогнать мужчину в краску одним лишь дружелюбным мартышечьим объятьем. Мы часто обнимались, но в этот раз Панька ожидаемо заартачилась. Она замычала и упрямо замотала головой. Затем отступила от меня на шаг. - Что, Милка Илларионова на седьмом месяце? - устало спросил я. - Это ж враки! Панька посмотрела на меня как на предателя. Я вздохнул. Вот ведь проблема! - Ты ведь даже не слышишь меня... - пробормотал я. - Ну не могу я спасти их! Не могу, милая, потому что в таком случае я предам свое государство. Предам своих друзей. А это для солдата - самое худшее, что может только быть. Бесполезно. Разозленный, я поймал ее и силой поцеловал в лоб; она тут же вырвалась и с плачем убежала. На душе было хреново. Анна-то понятно - а Панька? Почему? Отчего? Я пошел домой. По пути я - одно утешенье! - встретился Ганса Гарета, своего земляка. В Вюртемберге мы учились в одной школе. Ганс даже ухаживал за моей кузиной. Я знал, что он вернулся на фронт - еще в Одессе Гансу прострелили шею, и он долго отлеживался по разным госпиталям; а теперь вот вернулся - мрачный и пессимистически настроенный. Ранение здорово его подкосило. - Ты какой-то дохлый, - сказал я. - Наверное, - голосом снулой рыбы ответил он. - Да, должно быть. Я пригласил Ганса домой, но он сослался на занятость - бумаги заполнить, канцелярия - и попросил перенести встречу на вечер. Конечно, я согласился. Можно и Вольфа в таком случае пригласить. Заслужил, как-никак. Дом был не заперт. Лиддеман запретил русским запирать двери на ночь; это было разумно, ведь никто не посмеет воровать, пока в селе стоит армия, а если и посмеет - будет расстрелян как преступник. В Германии, к слову, дома никто не запирает, нет такой традиции. Это свойственно лишь подозрительным русским. Я лег на кровать и вытянул ноги, укрывшись драгоценными книгами Анны. Потом стал брать книги одну из другой и смотреть картинки. Максим Горький был без картинок. Я перевернулся на живот, поставил книгу перед собой и стал слепо водить пальцем по выпуклым буквам, пытаясь догадаться, что здесь написано. Может, эпос, а может - и гадость какая... Мной овладело меланхолическое настроение. Отчего-то было противно. Через пару часов Лиддеман закончил с бумагами и казнил евреев. Их теплые еще тела вывезли на тележке и закопали на христианском кладбище, к ужасу старосты. Но Лиддеман заявил, что не собирается выискивать какие-то особые могилы. Ведь есть уже готовые, так чего голову забивать? Закопать евреев там, и все дела. - Они спорили о том, позволяет ли христианская вера хоронить евреев в освященной земле, - звенящим от ярости голосом произнесла Анна. - Они спорили только об этом! - "Они"? - осведомился я. - Меня вы уже к ним не относите? Мы сидели на кухне, и Анна готовила кашу из манной крупы. Ее поварешка с визгом царапала стенки кастрюли. Вернувшись, Анна решила-таки использовать крупу - не пропадать же добру. Я получил временную амнистию и был допущен за стол. Хотя за захватанного Горького мне досталось. В общем, я сел за стол. И между нами с Анной сразу же начался малоприятный разговор. - Итак, по-вашему, я уже не член партии? - повторил я вопрос. - Вы жалкий исполнитель. Вы никто. На вас даже греха нет. - Я многих убил, - сказал я. - Как солдат, - сказала Анна. - Вы не расстреливали людей, я надеюсь? - Нет, - честно ответил я, хотя хотелось сказать обратное. - Вот видите. Я покачал головой и решил сменить тему. - Где живет Панька? - Зачем вам? - искренне удивилась Анна. Рассказывать ей еще и об этом? Не стоит. - Хочу посмотреть, как она живет, - солгал я. - Плохо живет. Родители ее - шваль. Меня пронзило чувство вины. Нет, с этим надо что-то делать. Зря я обидел бедную девчонку. - Тогда... - сказал я, уставившись в потолок, - тогда я приглашу ее за стол к нам. Не возражаете? - Не смею возражать, - равнодушно ответила Анна. И я пошел за Панькой. Жила она в ужасном месте. Жуткая халупа, наполовину зарытая в землю, с щербатым покосившимся забором. Щурясь от лунного света, я перелез через забор и едва не наступил на маленькую гадкую собачонку. До этого она просто рычала, скаля мелкие зубки; когда же я оказался в досягаемости, собачонка злобно кинулась на меня. Я ударил зверюшку сапогом и, кажется, что-то ей сломал. Во всяком случае, она болезненно взвизгнула и отползла прочь, волоча по земле задние лапы. - О, черт, - огорченно произнес я. Сегодня всё по-дурацки выходит! Из дома выскочил массивный мужчина, весь какой-то засаленный, с кудлатой неопрятной головой. - ... Он хотел что-то сказать, но понял, что я немец, и смолк. - Вы отец Паньки? - спросил я по-немецки. Он молча таращился на меня. Глупейшее выражение лица у него было. Пока он так стоял, из-под его локтя возникла сонная Панька. Увидев меня, девочка широко, радостно улыбнулась. Я было улыбнулся в ответ, радостный... Но тут ее улыбка увяла, и Панька отвернулась. Похоже, она вспомнила, что мы поссорились. Не знаю почему, но это ранило меня сильнее всего. - Как хочешь, - помолчав, сказал я. - Я сам всё съем. Я ушел. Я шел быстро, не слушая собственных шагов. Мне было очень обидно. Странно, конечно - я многое повидал; видел и ад, и кошмар, и огромное распаханное поле, где в каждую рытвину забилось агонизирующее человеческое мясо - то было дело моих рук, моего ПТО; я очень много повидал таких полей, и со временем мне стало все равно. Но глупая недоверчивая девчонка ухитрилась меня обидеть. Парадокс. Черт побери! Да будь все оно проклято... Я шагнул на крыльцо и потянул за ручку. И тут... кто-то слабо, осторожно коснулся моей спины. Виновато коснулся. Я замер. - Ты? - спросил я. Конечно, она не ответила. Она стояла, прижав тонкие руки к груди, и молча смотрела в землю. Озаренная лунным светом, очень худая и жалкая, слабенькая и несчастная. Я не знал, что и ответить. Поэтому я протянул руки и обнял ее. Мягкая. - Надеюсь, собачка живая? - спросил я, но Панька так и не поняла вопроса. Ладно, позже разберемся.