Лака́йль-9352

— Хён! Буря в соломенной шляпке врывается в сад, бессовестно топчет аккуратные грядки, проносится прямо к старшему товарищу и, запыхавшись, останавливается. Небесно-голубые переливы вен сияют на протянутых руках. Чонгук опирается о мотыгу, смахивает со лба выступивший пот, вытирает грязь. Рассвет, чуточку оробев, пробирается над линию обзора, по кусочкам захватывает суточную параллель. Толстый, заплывший хвост Золотой Рыбы, блеснув чешуей, уходит вглубь. — Ты понимаешь, я нашел то, что искал! — Опять не спал всю ночь? Мастер же предупреждал. Даже не думай, что я стану тебя выгораживать. — О, это совсем не важно! — Тэхён с энтузиазмом взмахивает руками. Его уставший, помотанный вид поверх украшают очки, ворох бумажек и шершавая рубаха из грубого льна. А в глазах, как уж водится, черти пляшут. — Я обнаружил формулу любви, — заявляет он. Чонгук перехватывает мотыгу поудобнее, сгибается над сорняком. Сколько мать-и-мачехи развелось в последнее время, ей-богу… — Эй! Ты меня вообще слушаешь? — Угу. — Не хочешь послушать про мое открытие? — Займись делом, у нас еще заказ не выполнен. Городские приедут через час, пошевеливайся. Тэхён корчит недовольную мину, его, как обычно, не желают слушать. Чонгук со всех сторон поистине невыносим. Иногда Тэхёну кажется, что жить с ним в одном доме есть сущее проклятие, насланное какой-нибудь обиженной много лет назад ведьмой. Какой? Тэхён ведьм как таковых пока не встречал. Он вообще из поселка толком не выбирался, мастер предпочитал держать их всех под одним крылом, чтобы не разбежались и не натворили дел, потому что магия в руках детворы — штука пренеприятнейшая. — Какой ты вредный, — вздыхает. Ну почему, почему ему в товарищи досталось это? Тэхён его не выбирал. В голове мельтешит идея наслать на мяту порчу и быстренько смыться, но и это не проконает, Тэхён совсем не умеет вредить природе. Вот и сейчас, пощелкав пальцами безо всякого результата, он расстраивается еще больше, ведь учат этим простейшим заклинаниям лет с десяти, а он до сих пор не справляется. Золотая рыба, высунув с небосклона дебелу голову, подмигивает им и бултыхается назад. Чонгук невозмутим, ни на секунду не отвлекается от прополки, ни черта внимания не уделяет, и это так до боли знакомо, что Тэхён разворачивается и бредет прочь. Зимний сад, винтергартен, как ласково называла Дороти, пуст и свежо пахнет. По стенам ползет назойливый плющ, в местах извиваясь и пряча в бутонах сокровища. Тэхён касается листьев мандариновых деревьев, и те со звонким ливнем осыпаются вниз. Мастер находит его там же. Упрек в его глазах виден за километр — Тэхён не только не спал, он еще и не доделал целебные мази, заказ на которые поступил два дня тому назад, и не вычистил кухню от ядовито-зеленых пятен, коим сам же был причиной, поскольку вчера ночью в голову ему залезла шальная идея сварить экспериментальное зелье из королевских мухоморов. Он, правда, забыл напрочь, что королевские мухоморы не любят, когда их собирают ночью, и мстят за это действо всеми доступными королевским мухоморам способами. Видите ли, Тэхён такой мальчик, что если ему что-то в голову взбредет, то обо всем на свете забывает, пока у него не получится. Или пока неудачное заклинание не разнесет пол дома в рухлядь, что тоже, в общем, случается. — Извините, — Тэхён, руки по бокам, взгляд в настил, кланяется торопливо, опережая собственно лекцию. — Больше такого не повторится. Намджун, старший маг и единственный, ах, единственный взрослый на всю округу, глядит на своего подопечного тоскливо-замученно. — Ты не спал, — утверждение. — И не закончил работу, — снова утверждение. Тэхён понуро кивает. Негласное правило общины: мастер все знает. Скрываться бесполезно. Он, как Всевышний, видит все и вся. — Купец скоро приедет, захочет посмотреть товар. — Вы же знаете, — Тэхён все-таки не умеет не дерзить. Пуховые подушечки за ухом трепещут, набирая скорость, воздух аж дребезжит из-за него. Тронешь — разлетится. — Я сделаю это за десять минут, если захочу. У меня полно времени с утра, а ночью я был занят учебой. — И что же ты учил? — Я вывел научную формулу любви. Хотите послушать? Мастер вскидывает брови, выражая толику интереса, а Тэхён зажигается от новой идеи, посетившей его светлую головку — у него появился слушатель, и мудрый, опытный маг, а не этот душнила Чонгук, который дальше своих сорняков в этой жизни ничего, и уж тем более ничего, что касается любви, не видит. — В общем, идеальная совместимость двух человек достигается тогда, когда, если один их них занимает позицию ребенка, то второй автоматически становится на место любящего родителя, — Тэхён делает широкий жест рукой, словно отодвигает в сторонку мешающиеся молекулы воздуха. — Проблемы начинаются, когда один становится ребенком, а второй остается на позиции взрослого и пытается говорить с ним, как со взрослым, это невозможно… — И как же это выглядит в жизни? — Очень просто. Если один плачет, а второй, вместо того, чтобы успокоить, начинает раздражаться, то это — не любовь. Понимаете? Это же так просто! Люди годами бьются с этой проблемой, а я нашел идеальное уравнение для всех! Мастер разглядывает вдохновленного парнишку смеющимися зрачками. Юношеское обаяние, вот оно, во всей своей длинноногой красе. Тэхён так унесся в своих мыслях, что ничего вокруг себя не видит, эх. — Работает ли твоя теория в жизни, это еще большой вопрос. — Конечно, работает. С точки зрения социальной психологии… — Боже мой, Тэхён, где ты взял книги по социальной психологии? Мальчик скромно опускает взгляд в ореховый пол. — Купил. У того летописца, когда мы ездили в город. Он сказал, что и рад бы от них избавиться. Там столько интересного! — он снова сияет. — Там рассказывают все-все про людей и их поведение в обществе. Я даже не думал, что ученые пишут такие умные книжки. — Зря ты в это впутываешься. Глупое это занятие, наука. Люди вечно пытаются взять такую феноменальную вещь, как природа, и упихнуть ее в какие-то законы и классификации. Тебе стоит, правда, заняться лекарствами. Сроки поджимают. Тэхён грустнеет. — Да, мастер. Сейчас пойду. — И потом, у меня для тебя есть задание. Крестьяне на севере Хангая приметили в горных лесах следы снежного тигра. Да-да. А потом, априори зная, что это рассосет весь чужой восторг, добавляет: — Чонгук пойдет с тобой. Мальчик вспыхивает, как тлеющий гневом уголек. — Он мне там не нужен! — Еще как нужен, — Намджун безмятежно переносит напор чужой энергии. Воздух, разогретый слишком с одной стороны, вокруг него переходит в ровные потоки и снова успокаивается. Тэхён пока еще чересчур юн, магию контролирует плохо. Чонгук же с самоконтролем никогда не имел проблем, к тому же он постарше, да и, Намджун уверен, никогда не позволит, чтобы с Тэхёном что-то случилось. Как-никак, с детства под одной крышей живут. И сверху еще та. Вторая причина. — Но, мастер, он совершенно невыносим! Он мне только мешать будет. — Это приказ. Тэхён умолкает, зная, что шутить нельзя больше, он и так многовато себе позволил сегодня утром. Мандариновые деревья чуть-чуть опускают раскидистые ветви, закрывая и защищая своего хозяина, и листики наливаются от присутствия его рядом. Выполнение заказа было чертовски скучным. Тэхён отделался от него за шесть минут, просто присыпав заготовленную мазь зеленью и черканув простейшее заклинаньице. С этим бы и первогодка справился, но, как назло, свалили все на него, голову морочить. А может, он бы давно уже стал великим ученым, если б не они! Несправедливо, он так считает. К полудню ему вдруг страшно захотелось спать (с чего бы это, интересно) и он уснул, а вечером его растормошили самым злобным образом, объявив, что давно пора собираться. — Дичь возьми, — напомнил Чонгук, стаскивая в светлицу котомки и походные факела. Тратить магию на освещение никому не хотелось, и так много сил понадобится. — Не надо. Обойдусь без дани. — Я сказал, возьми. Правила есть правила. — Мне плевать! Я не буду убивать невинных кроликов, чтобы приручить одного тигра! Мне это не по нраву, ясно? Чонгук со стуком опускает глиняный кувшин на стол. — Хочешь лишиться ноги? — абсолютно ровно. — Можно обойтись и без жертв, — Тэхён не так уверен, как хочется. Но от принципов он не отступит. Он совершенно не способен убить живое существо. Его магия иного типа, она создает, всего лишь создает и не умеет разрушать. Такие, как он, никудышные солдаты, бесполезны в бою и в борьбе с вредителями, но зато из них получаются лучшие лекари и исследователи, ведь они легче всех сходятся с любой живностью от насекомых до птиц. Мастер утверждал, что такой дар редок, что его надо ценить. Тэхён все же подчас чувствовал себя бесполезным. А Чонгук мог все. — Как скажешь. Может, если тебя порвут на кусочки, хоть чем-то начнешь соображать. — Все получится, — тихо. Чонгук прав, никто еще никогда не приручал белых тигров так просто. Но у него так славно получается понимать животных, что, может быть, все будет до́бре. Ведь будет же, да? Чонгук говорит про естественный цикл. Про природу, которая так уж устроена, что в ней нельзя без убийства. Лягушка съедает муху. Росянка съедает бабочку. Комар кушает людскую кровь. А тигры — хищники, это правило не сломать и не выкинуть, и дурацкая сентиментальность тут совершенно не к месту. Тэхён шмыгает носом, дурацкая сентиментальность, как он прав. Смерти не избежать. Да и какая разница, что умрет какой-то-там кролик? Но Тэхён, он не может. Он физически не способен убить. Наивно было изначально подходить к старшему со своими теориями, потому что Чонгук, если честно, как скала, с этой его вечно полусогнутой за делом спиной, грубыми руками, непримиримой жесткостью, в равной степени распределенной на всех стоящих выше и ниже его. Он чувств не понимает. Они у него отсутствуют в принципе, их забыли добавить. Эмпатия? Нет, про нее тоже не знаем. Из года в год, что они проводят поневоле ближе, чем стоило бы, ничего не меняется. И от этого, если честно, немножко грустно. Выдвигается парочка ночью, через три часа после заката. До деревни пешком — пара миль, за полчаса можно дойти, но Тэхён то и дело отвлекается, останавливаясь и любуясь на звезды. В лунном свете его глаза мерцают голубым. Даже Чонгук загляделся на него, на эти лабиринты вен, на волнистые кончики волос, которые всегда так нежно пахли лесом. Тэхён не походил ни на кого. Его черты отличались от человеческих, но не описывались и в магических книгах тоже, и самое удивительное в нем — несколько крохотных перышек, рассыпанных божьей дланью за ушами и совсем непохожих на те, что встречаются у перелетных птиц. Обычно волшебники во многом походят на людей, за исключением зрачков и темных, будто веснушчатых, капель на коже. Тэхён, он и в этом умудрился сплоховать. Пятен не было, они смазались в тончайшие линии, игру теней, опечатку природы. Как-то Чонгук допытывался у мастера, откуда тот взял этот новый плачущий сверток. — Левада подарила, — ответил Намджун. Больше от него ничего добиться не удалось. Намджун в принципе переменился с тех пор, как на его плечи легла еще и третья детская душа. Он посерьезнел. И почему-то старался с первых же дней не оставлять их наедине. Так было вплоть до той ночи, как Тэхёну не отзвенело тринадцать, после чего, наоборот, их общение стало резко и безмолвно поощряться. В чем здесь было дело, Чонгук бился понять до сих пор, но обида с детства засела все равно. Почему-то Дороти позволено было играть с ним, сколько влезет. Его же самого Тэхён еще долгое время опасался и избегал оставаться с ним наедине, поскольку сердитого старшего хёна почти не знал. И виноват в этом был Намджун, по каким-то причинам заведомо разлучивший их с момента появления плачущего свертка в их диковатом, оплетенном срубе. С тех пор и не задалось. Они толком не находили общий язык, уже в первую очередь потому, что Тэхён — идеалист чистой воды, а Чонгук идеалистов терпеть не мог, и даже не учитывая эту его животворящую магию, все между ними было, если честно, скверно. Помимо всего прочего, Тэхён был рационалистом, а Чонгук — эмпирик, то есть, с точки зрения исключительно философской, они друг друга должны были терпеть не мочь. Не сказать, чтобы Чонгука это трогало. Задевали скорее непонятки Намджуна, секреты, оставленные за спиной, наивно-подростковые мысли Тэхёна, что витал в своем собственном мире. Чонгук подчас искренне не понимал, правда ли тот так глуп, или просто притворяется. Вот и сейчас то же самое, ему взбрело приручить снежного тигра, самую кровожадную тварь местных лесов, и вместо послушания он наталкивается на упрямство. Мастер потому-то и отправил его следом, знал, что Тэхён ослушается, знал, что спасать его кто-то должен, и Чонгук под руки попался очень даже вовремя. — Хён, — Чонгук только сейчас обнаруживает, что мальчик уже долго дергает его за рукав, — почему цефеида гаснет? — и тычет пальчиком в черногривое небо. Чонгук запрокидывает голову. Над ними висит тень Южной Гидры. — Цикл завершается, — бормочет. — Она погаснет полностью, потом снова усилит свет. Это обычное явление, ты не знал? Тэхён с любопытством рассматривает небо. — Нет. И часто она меняется? — Каждые пару лет. Это как смена весны и осени. — А почему? — А я знаю? Слетай к ней и спроси. — Опять издеваешься? — Тэхён обиженно дует губы, но притворство тут же спадает, когда он замечает вдали верхушки деревьев. Лес простирается над ними, и где-то в его глубинах бродит белоснежное создание. — Хён, а почему вымерли белые тигры? Чонгук, только что еще ливший на паклю хвойное масло, поворачивается. — Во-первых, не вымерли еще, пока хоть одна тварь остается живой. Во-вторых, люди вырубают леса. В-третьих, их убивают из-за шкуры. В-четвертых, король издал приказ уничтожить всех саблезубых тигров в стране. — Зачем? — Слишком много жертв. Тэхён кивает, заметно опечаленный его ответом, выходит, они действуют против королевской воли. Слухи о том, как однажды одно из этих чудовищ загрызло всех жителей деревушки близ устья Селенги не слышал разве что глухой, и даже они, жившие вдалеке от населенных пунктов, эту историю знали. Поговаривали даже, что белые тигры, изголодавшись, выискивают людей по сильному запаху, прячутся в темных зарослях кустарника, а затем набрасываются на добычу с невиданной доселе скоростью, разрывая жертве живот толстыми клыками. Словом, хорошие такие кисы. Но Тэхён не чувствует страха, когда они пробираются в тонущий лес, отчасти потому, что лес — его дом, отчасти потому, что Чонгук рядом, за спиной. Он больше не ведет; Тэхён сам должен справиться. Отыскать, усмирить и приручить хищное животное, как в свое время с этим справлялся каждый сильный волшебник. Нечто вроде устаревшего обряда посвящения, мастер много раз говорил, что сегодня этот обычай почти никто не соблюдает, но Тэхён настаивал на своем. Хотелось воочию увидеть мифическое создание, услышать его язык. Извиниться, наконец, за то, что с ними творят люди. Чонгук замечает, что перышки за ушами встрепенулись, просияли каким-то незнакомым ему палевым оттенком. Все его тело сковывает мрачная дрожь; факел окунается во тьму. Что это? Он мгновенно нагоняет его, руки сами тянутся вперед. Перья манят его, влекут, грузом, мертвечиной, пленником, и он едва может в крайний момент опомниться. Вновь застывает, дает Тэхёну уйти дальше. Тот словно бы и не замечает всего шума; взор окидывает местность. Они выходят на поляну, запах зверя становится мощнее, и Тэхён чутко следит, казалось бы, за всем, кроме тенью следующего Чонгука. Сам он, очнувшись от странного гипноза, одним ударом втыкает факел в рыхлую почву, накрывает ладонью паклю. Кожа раскаляется, чернеет, покрывается гарью и дымом. Пламя полыхает меж пальцев. Он поднимается, отряхивает грязь, подходит к ближайшему дереву и вскарабкивается на массивную ветвь. Шелест в кустах привлекает внимание. Тэхён еле вскрикивает и тут же жмется к земле; лапы пролетают прямо над головой и опускаются сзади, огонь заливает краской белеющую тушу, и рык, от какого стыла кровь у всех жителей страны, разносится над опушкой. Тигр переступает, взмахивает хвостом, фыркает. В полусвете мелькает голодный оскал. — Тихо, — у Тэхёна слишком дрожит голос. Неприемлемо. Нельзя ни в коем случае показывать свой страх; хищники чуют за версту, и все, это конец. — Тихо, — уже тверже. Он опускается на колени, поднимает ладошки вверх — показывает, что руки пусты, что все ранимые места на виду. Тигр рыкает, но не сдвигается со своего места. Чуйка велит, что-то не так. Почему-то он не смог добраться до него, хотя летел аккурат. Тэхён садится на зад, подгибает под себя ноги, смотрит в упор в глаза, медленно и часто мигает. Защитное поле чуть поблескивает, но практически незримое. Он молодец, правда, справился с заклинанием на отлично. — Я не причиню тебе вреда, — заговаривает. Как с настоящей кошкой. Тигры умны, они различают интонацию голосов, феноменально чувствуют запахи и почти понимают речь. Тэхён уговаривает его, совершенно искренне хвалит, рассказывает о себе в единственном числе, будто Чонгука здесь нет, невольно любуется. До безумия красивая шерсть безо всяких полос, веря описанию из бестиария гладкая, как шелк, мягкая поступь огромных лап, гибкий позвоночник, горбинкой выступающий наверху спины. Животное не доверяет, но подкрадывается ближе, ведомое огнем и, отчасти, магией. Чонгук внимательно следит за тем, как Тэхён успокаивает зверя. Надо убрать поле, и мальчик это знает. Оттягивает до последнего момента; ему кошмарно страшно. Однако доверие должно быть обоюдным. Всегда. Отблески улетают с порывом ветра. Он оказывается один на один в природе с тигром, без магии, беспомощный почти. Факел гаснет во второй раз. Вся троица погружается во тьму. Жутко и потрясающе наблюдать за первым касанием, Тэхён протягивает ладонь, зверь обнюхивает ее, тыкаясь влажным носом, точь-в-точь дворовый кот, и недовольное урчание сменяется тишью. Оскал исчезает; животное слушает его, и чуткие глаза как будто бы понимают все, что им говорят. Тэхён осмеливается коснуться лба. Тигр дергается, шипит и резким движением лапы двигает в лицо. Один вскрик, и Чонгук слетает вниз, заглушает движением руки злой рык. Тигриные глаза больше не кажутся светлыми и добрыми. Нет, в них опять голод, жажда плоти, и снова как будто не было этой связи вообще. Чудовище останется чудовищем, это не должно никого задевать. Чонгук бормочет себе под нос слова заклинания, что в голове перемежаются с матом и руганью, и их скрывает пеленой от кровавых глаз. Он опускается на траву; Тэхён лежит, уткнувшись лицом в землю. Его трясет. До ушей долетают задавленные всхлипы. — Поднимайся. Он не шевелится. — Мы идем домой. Я же говорил тебе, что все так будет. Мальчик отнимает голову от земли. По скулам бегут теплые слезы; перышки медленно теряют свой цвет. — У меня почти получилось, — шепчет он. — Ничего не вышло, как и должно было быть. Вставай. Я тебе сто раз говорил, что так никто не делает, ты сам виноват. И прекрати реветь, бесит. Тэхён прячется за дрожащими ладошками, и, не выдержав, пускается рыдать во весь голос. Над верхушками деревьев проносится всполошившаяся сипуха. Южная Гидра, напоследок мелькнув, растворяется в рассветных ветрах.

...