Лака́йль-9352

Ему было грустно. После всего, что случилось, он совсем не представлял себе, как будет жить дальше. Вернется в горы, к Дороти и мастеру, будет полоть грядки, читать умные книжки и варить зелья для торговли — так, что ли? Чонгук явно не собирался оставаться с ними, непонятно вообще, зачем он волочился в гости к друзьям Намджуна. Тэхён совсем уже точно понимал, что ничего между ними быть не может. На Чонгуке печать из черной магии, а он даже находиться рядом без спертого дыхания не может, не от страсти, увы. От нее, наверное, тоже; про месяц «без» он, пожалуй, погорячился, потому что желание скрутилось удавом внизу живота еще в тот же день. Он даже про неприятные ощущения забыл, готовый хоть сейчас вскарабкаться на нелюбимого хёна и тихо просить взять его, как тогда. Хотя бы еще один разочек. Конечно, он этого не сделает, гордость все-таки есть, но… Но. Бесполезные мысли. Чонгук к нему ничего не чувствует. И, понимая это, Тэхён ехал безмолвно всю дорогу, мечтая скорей убежать подальше ото всех, зарыться в одеяло и выреветь, наконец, наружу свою обиду и боль. А возможно ли это вообще? Сколько дней, месяцев, лет ему понадобится, чтобы забыть одну чертову ночь? Лучше бы… лучше бы Чонгук вообще не возвращался. — Приехали, — объявляет мастер, и они сползают с лошадей у невысокого домика. Калитка перед ними распахивается, и мужчина, с виду больше походивший на владельца дешевого паба, нежели на старого и мудрого колдуна, выходит к мастеру с крепкими объятиями. — Как дорога? — он хлопает его по плечу, оглядывается назад. — Эй, кого это ты к нам привез? Неужто твои ученики? — Ага. Чонгук, Тэхён, познакомьтесь. Это Чон Хосок. — Здравствуйте, — бормочут те почти что синхронно, с одинаковым уровнем неохоты. — Какие-то вы все уставшие. Что ты с ними сделал? — А ничего, — Намджун, все еще с недовольством, косится в их сторону. — Один натворил дел, а второй за ним убирал. Оба мне целый спектакль на поле боя устроили, влезли в разборки нашей рати с орé со своей магией высшего класса, которая и нам-то с тобой всегда тяжело давалась, а поверх всего еще и нарушили третью часть магического устава, понимаешь, — он негодующе всплескивает руками. — Так и живем. — Да полно тебе, — Хосок смеется. — Один насорил, второй исправлял — совершенно нормальные отношения. Мы с мужем так же познакомились. Тэхён прислушивается. Мужем? Муж оказывается в доме, на кухне. Невысокий такой, худосочный, одного примерно возраста с Хосоком, белокурый и какой-то… полупрозрачный. — Знакомьтесь, — Хосок подтаскивает его к себе за талию, — это Юнги. Скильф, если вдруг вас удивит то, что вы видите его насквозь в переносном и прямом смысле. Свет моих очей и причина долгих головных болей… ай, ну, я же пошутил. — Говнюк, — без тени стеснения заявляет Юнги. На нем очаровательный голубой фартук, домашние тапочки и полотенце в руках — боевой вид. — Вот, перепишу дом на себя и разведусь. — Никуда ты от меня не денешься, — он чмокает его в макушку, отчего получает еще серию ударов полотенцем. — Садитесь-ка все за стол. Вы наверняка ж проголодались по пути. Джун, будешь эль? — Воздержусь, пожалуй. Тэхён садится как можно дальше от Чонгука, стараясь и не оказаться напротив, чтобы в глаза не смотреть. Вид этого семейного счастья, дома, уютной кухни со вкусной едой лишь делал его несчастнее с каждой секундой. Он так хотел всего этого, и эти теплые взгляды, шепот на уши, скользящие в воздухе необидные шутки… все это было таким настоящим. Он не может не спросить, тихо, скромно, как бы стыдясь, сколько лет они вместе. Хосок ободряюще улыбается. — Дай припомню… да вот, лет двадцать уже будет. Юнги грозит ему кулаком. — Двадцать один! — Да какой двадцать один-то? — он мотает головой, не в силах поверить в свою ошибку. — Дай подумать… в тридцать третьем познакомились, через полгода началось все, а сейчас… а, ну да. Ты прав. Но я не виноват, у меня всегда все было плохо с математикой! — С головой у тебя все плохо! — Зато другая часть тела работает замечательно, — подмигивает он. Тэхён давится супом; Чонгук сдержанно улыбается, а мастер качает головой. Ну и ну. — Сменим тему, — предлагает он. — Разумеется. Кому рис? Тэхён, Чонгук, вы будете? Их угощают свежими фруктами, рыбой, от которой Тэхён вежливо отказывается, потом разливают чай. Как назло, Хосок начинает расспрашивать про них, как успехи в изучении ремесла, что у них покупают горожане, и, наконец, задает решающий вопрос: — А вы, ребята, не встречаетесь, поди, ни с кем? Тэхён опускает взгляд в тарелку. Чонгук жует хлеб, сглатывает, бросает в сторону мастера короткий взгляд. И отвечает: — Нет. Ни с кем. — Что же ты их, Джун, взаперти там держишь, — пускается на него Юнги. — Мальчики в самом расцвете сил, как раз время влюбиться, пока еще разума не так много, чтобы хлебнуть восторга на всю жизнь, а они у тебя там втроем в горах и сидят, никого не знают, ни с кем не общаются. — С них станется, — невозмутимо отвечает мастер. — Мелкие еще. — А то, может, ты их на обучение отдашь? На пару месяцев-то. Говорят, за морем есть отличная ведьма, учит гаданиям и подобной ерунде. Там собирается иногда со всего света всяческий сброд. Мы там как-то с чертом настоящим познакомились. — Ага, — Юнги вздыхает. — Потом неделями от него отделаться не могли. Все предлагал полиаморию вкусить. Странный народ. — Но зато общения — навалом! Может, и ваши ребятки себе как раз кого-нибудь найдут. — Извините, — Тэхён, красный, как вишневый сок, встает из-за стола. — Что это с ним? — Хосок смотрит на убегающую спину. — Куда он? — В сад, наверное. Пусть идет, у него тяжелый был день, — мастер смотрит на сжатые кулаки, на чуть сдвинутый стул. Чонгук уж чуть было не рванул следом, да вовремя одумался, сел. Тэхён действительно ушел в сад. Ему он сразу понравился; высокие кусты, ландыши рассыпаны вдоль забора, трава мокрая от ливня. Ничего страшного, если он намочит ее еще. Он усаживается в самый укромный уголок, между лесенкой и выступом веранды. Тень прячет его фигуру. Наконец-то можно просто лечь…

█ █ █

Он разлепил глаза, когда уже почти стемнело. От солнца осталась тонюсенькая полоска за горизонтом; сквозь светлое еще небо просвечивали синие звезды. Проксима Центавра на миг вспыхнула ярче всех остальных и снова спряталась под покрышку. Никаких других знакомых ему он не нашел. Он поднял хлипкий, прилипший к телу рукав; одежда была мокрой. Это было последним толчком. Тэхён свернулся на рыхлой земле, закрыл ладошками лицо и заплакал. Весь грязный, поникший, жалкий, и никому он не был нужен во всем этом дурацком саду, во всем этом дурацком доме. Ни одному. Никто не пришел его искать; всем было все равно. Ладно мастер, ладно эти милые, но чужие ему люди. Но Чонгуку ведь тоже было все равно. Тэхён всхлипнул, вытер горькие слезы. Надо было взять себя в руки, нельзя же в гостях так себя вести. Но сил не было, и он снова осыпался. В который уже раз. Почему так больно? За рыданиями он даже не услышал рядом с собой тихие шаги. А когда понял, что кто-то есть, теплые руки уже отнимали его от земли, усаживали, гладили по спине. Тэхён распахивает глаза; тут же слезы с новой силой рвутся наружу. Солнце заходит окончательно. — Не плачь, — просит Чонгук. — Слышишь? Все хорошо. — Уйди… — Ни за что больше. Он утыкается лбом в чужое плечо. От предвкушения того-самого-действия у него загораются зрачки; Чонгук проводит носом за ушком, уже привычно гладит любимые места. Тэхён разлетается на ошметки — лепи из него, что хочешь, он мягкий совсем, податливый, как пластилин — а что поделать, чувствительные у него уши, ну. В воздухе пахнет чем-то необъяснимо вкусным; откуда? — Зачем ты пришел? — он собирает всю оставшуюся волю в кулак, чтобы решительно отодвинуться и высказать ему все. — Я не хочу опять все по кругу. Ты хотел все оборвать, так уезжай молча. Чонгук улыбается, ловит его лицо в ладони. Какой он красивый, боже... И что он сделал в прошлой жизни, раз ему даровали такое сокровище? Запереть в самый прочный сундук и никогда никому не показывать. — Какой ты все-таки глупый. — Ты меня еще оскорблять будешь? — Послушай, — Чонгук тянется рукой назад, — на. — И кладет ему на колени мешочек, это от него так дурманяще пахнет. Тэхён развязывает его. — Что это? — Та бабка сказала, что это называется ладду. Он достает пирожок. Желтый такой, круглый, наверняка сладкий. Слюна сбегается во рту; Тэхён обожает сладкое. Он пробует сначала кусочек, потом еще, потом уминает весь, аж за ушами трещит. Чонгук тайком любуется. Ему почему-то приятно видеть, как тот кушает, особенно потому, что Тэхён иногда ел кошмарно мало. Все-таки хочется, чтобы любимый тобой человек всегда был сыт и счастлив. Наверное, это его, Чонгука, представление о любви. Не то чтобы он эксперт, конечно. Он книжек по социальной психологии не читал. — И зачем это? — тихо спрашивает Тэхён. — Вот зачем, — Чонгук мягко чмокает его в губы. О, он все правильно рассчитал. Поцелуй не со вкусом крови, а со вкусом пирожков. Вот так все и должно быть, если честно. Но Тэхён вдруг видимо расстраивается, опускает голову и поджимает плечи. Даже страшно от такой перемены; но Чонгук, он не сдается. В конце концов, все и так уже было решено еще с самого первого дня. А мастер никогда не допускает ошибок. — Ты попрощаться пришел? Не обязательно все так растягивать, — Тэхён пихает ему в грудь мешок с оставшимися сластями. — Бери свои вещи и уходи. — А ты что, ляжешь здесь и будешь опять сопли пускать? — Тебе-то какое дело? Чонгук вздыхает. Как есть, невыносим. И как с таким разговаривать? — Послушай, — он цепляет его ладони, прижимает к холодным щекам. Тэхён вздрагивает, но их не отнимает. — Ты никогда — слышишь? Никогда больше не будешь реветь из-за меня. Понял? Не позволю, — он целует его в лоб. — Если я когда-нибудь буду снова вести себя, как мудак, стукни меня чем-нибудь покрепче, и я перестану. Не могу обещать, что никогда не буду использовать черную магию, — он на секунду вздыхает, прикрыв глаза, — но делать это буду как можно реже. А еще… ну, в общем, выбирай дом, в котором мы с тобой будем жить. Тэхён ловит воздух — его стало чересчур мало. Кажется, сердце сейчас упадет в обморок. — Мы? То есть… мы вдвоем? — Угу. Ты же не хочешь до скончания веков жить со всякой детворой. Мастер все равно будет приглашать новых учеников, нам там будет мало места. Поэтому, ну… короче, ты все понял. Тэхён закатывает глаза. — Ты ужасен. А как же романтичное признание в любви? Лодка, цветы, закат, все такое? — Солнце уже село, — он машет рукой на запад. — Лодки у меня нет, цветы тут и так везде растут, а признаться я тебе могу и без всей этой хрени. Так что… — он набирает побольше воздуха, — ты и так все, в общем-то, знаешь. Моя магия тебе делает больно, и я решил, что лучше будет держать ее подальше. Как видишь, не вышло. — Потому что ты — круглый дурак. Я объяснял, что если ты уйдешь, будет в десять раз больнее, а ты все равно ушел. — Прости, — Чонгук прижимает его к себе. Воспоминания гложут до сих пор. — Я себя за это укоряю все это время. Глупо было думать, что, если я поживу вдалеке, то чувства пройдут. — Я думал, что ты меня терпеть не можешь. — Правда? — Ты все время ворчишь и отчитываешь меня. Что еще я должен был думать? — Тэхён с упреком смотрит ему в глаза, но не выдерживает, растекается, улыбка трогает губы. Чонгук очерчивает их пальцем, чуть нажимает посерединке. — Хочу жить в горах, — добавляет Тэхён, посерьезнев. — Чтобы вид на заснеженные верхушки. И чтоб у нас свои овцы были, только не для мяса. И кровать у окна. И большая библиотека в доме. И печка чтобы теплая. — Записывай, — усмехается Чонгук. — Как захочешь, так все и будет. И, чуть, погодя: — Я люблю тебя, Тэхён. Тэхён сжимается от этих слов, густо краснеет, расплывается в нежных касаниях. Шепчет, что тоже. Давно уже, на самом деле. Одна проблема — коли родителей нет, как предложение делать?

█ █ █

— Мастер! — кричит Дороти, выбежав на порог. — Как это понимать? Они держатся за руки! Мастер вздыхает. Луч света преломляется в волосах. — И слава тебе господи. Уж лучше пусть держатся.

...