Лака́йль-9352

Что-то вынуждает его открыть глаза. Он трет веки; озирается. Глубокая ночь. Опасность? Но вокруг никого нет. Тэхён ворочается, приподнимается на локтях. — В чем дело? — он опускает взгляд на обкусанные губы. — Чонгук? Может, дело в его голосе, что сработал, как команда. Тэхён ёкает, когда он валит его на покрывало, прижимается ртом к его лбу, на секунду застывает вот так, не позволяя и пальцем шевельнуть. — У тебя пульс не меньше трехсот, — Чонгук отрывается от него, хмурясь. — Ты вообще человек? — А ты поиздеваться решил? Слезь с меня. — Сначала объясни, что за хрень у тебя с сердцем. — По крайней мере, у меня это сердце есть, — Тэхён злится. — Некоторым и того не дано. Слезь. — Нет. — Что значит — нет? Я начну колдовать. Считаю до трех: раз… два… Чонгук вздыхает, прижимает его ладони к своей груди. Невыносимый. Такой же невыносимый, как и всегда. Боже… Он в темноте находит его губы, совершенно теряет все ниточки мыслей в голове. В паху что-то болезненно ноет. А Тэхён, Тэхён боится такого напора и растекается жалкой лужицей, потому что его мягко трогают между ног и гладят там, где очень-очень хорошо. Нельзя же так... нельзя. Он не выдержит и его убьют его же чувства. Неужели Чонгук этого не понимает? Видимо, нет. — Ты же меня не хочешь, — он сглатывает скопившуюся слюну. — Я хочу тебя, Тэ. — Я ведь тебе даже не нравлюсь. — Не нравишься? — Чонгук не знает, смеяться ему, или плакать. — Посмотри на себя, глупыш. Есть в мире хоть один идиот, которому ты можешь не понравиться? Тэхён шмыгает носом. — Ты говоришь это только чтобы получить, что тебе нужно, — неслышно шепчет он. На кончике носа повисает серебристая слезинка. Чонгук хмурится и резко отстраняется от его лица. Холодный воздух полосует то место, что секунду назад грело его дыхание. — Не говори так, — он проводит большим пальцем по его щеке. — Я пришел сюда не за этим. Скажи, чтобы я остановился, и я остановлюсь. Тэхён поджимает губы. Его рука нащупывает бугорок в чужих портках; Чонгук морщится, но не сдвигается с места. Дает потрогать все, что тому заблагорассудится. Ему не жалко, если честно. — Не скажу, — слабо бормочет Тэхён. — Даже не рассчитывай. Ну, что замер? Начал что-то, так доведи дело до конца. А то вечно берешься за что-нибудь и не заканчиваешь, и какой из тебя после этого маг… — Ты ворчать на меня сейчас будешь? — Чонгука распирает. И смех, и грех, и неловко как-то. — Мы еще даже не женаты, а ты уже настоящий старый ворчун. Ужас. — А мы будем женаты? Вопрос повисает в воздухе. — Давай после об этом поговорим. И Тэхён поддается чужим рукам. Доверчиво, наивно отдает все, что у него есть, до последней капельки. Поддается толчкам между сжатых бедер, терзающих поцелуев в живот, прикусывает губу, когда Чонгук совсем уж издевательски щекочет языком соски. Да, издевается, никак иначе. Совсем не обращает внимания на то, что у Тэхёна мышцы сводит от нетерпения, и, кажется, голова потихоньку съезжает с катушек, когда он неконтролируемо мечется туда-сюда по простыням. Ему безумно приятно, когда его так ласкают. Чонгук словно знает толк, и неужели он из книг все это вычитал… — Что с тобой? — он удивленно поднимает глаза. — Ничего, — Тэхён быстро притягивает его к себе за шею. Становится слишком жарко. Чонгук вообще этому не помогает, намеренно повышая температуру тела — потомственный дракон, не иначе. Тэхён просит поцелуев. Не как тогда, в первый раз. А других. Настоящих. Чтобы знать, что он не уйдет после, что все у них — взаправду, и они и впрямь когда-нибудь поженятся. В переносном смысле, конечно. Хотя… в прямом тоже можно. Чонгук раздевает его донага. В карих глазах поблескивают слезы, низ живота щекочут черные волосы, теплый язык тыкается во все приемлимые и неприемлемые места. У него там давно все твердо и мокро. Пальцы пролезают за уши — надо же потрогать. Обязательно. Оперение сейчас темно-фиолетовое, как лепестки крокуса. Тэхён машинально трется пахом о его живот. Остаток ночи растворяется в шепоте. Он помнит, что было больно, потом еще хуже, а потом все размазалось. Настолько, что прижатая к губам ладошка не помогала приглушить звуки. Чонгук был в нем, и над ним, и по бокам, и, казалось, везде. Руки до побеления сжимали бедра. Тэхён со странным отчаянием просил еще. Ему было страшно, что Чонгук соберется и уйдет. Надо было растянуть этот миг. Хотя бы до рассвета. У Тэхёна светилась кровь — сквозь вены. Чонгук развернул его на живот, накрыл спину своей грудью. Член вошел мягко, точно в подогретое солнцем масло. Тэхён уже слабо реагировал; усталость расползалась по телу. Чонгук выдохнул, улегся рядом, запечатлел пару ленивых поцелуев на обеих щеках. Говорить было нечего. Утром Тэхён проснулся один.

█ █ █

Руки и ноги нестерпимо болели. Смятые жаккардовые простыни пахнут их грехом. Белесые пятнышки тут и там виднеются на руках и ногах, в складках одежды, даже на траве. Тэхён прижимает к себе рубаху, зарывается в нее лицом, вспоминает все, что было ночью — стыд и позор… Чонгука нигде нет. Рано судить, думает он, но сердце предательски пропускает удар. Снова это глупое желание лечь и заплакать. И почему он думал, что в этот раз все будет иначе? Он встает, отряхивается, ищет кувшин. На дне еще плещутся остатки родниковой воды. Тэхён умывает лицо, кое-как оттирает с себя запах другого человека, растягивает ноющие мышцы ног. Зад тянет колющая, неприятная боль, и, кажется, он насытился на ближайший месяц. Хватит уже. Он не может наступать на одни и те же грабли по кругу. Надо закончить это, отпустить. Обида набухает под остывшими веками. Отпустить? Неужели это все, что им уготовано? Все порвать, потому что Чонгук в равной степени светлый и черный маг, а Тэхён слишком мягкотелый, чтобы вынести хоть каплю злого? — Почему все так несправедливо? — спрашивает он у белки, спустившейся с ветки к незваному гостю. Зверек склоняет головку — точь-в-точь как люди. Понимает будто. Полевой госпиталь лежит в тех же местах. Койки пусты; почти никого нет. Тэхён отыскивает старого лекаря, которому он помогал вчера, расспрашивает его. Старик пускается в долгий рассказ о том, как раненые спозаранку проснулись совершенно здоровехонькими, и, услышав скверные новости про фрунт, воротились на поле боя. Судя по всему, орé вызвали подкрепление, из-за чего ситуация переметнулась в худшую сторону. А маг? Туда же и ускакал с ними. Нет, ничего не сказал. Зачем? Ну, помочь, наверно. А когда? Та недавно, еще и часу не прошло. Ох, Чонгук, думает он с отчаянием. Ну зачем тебя туда потянуло? Мечом помахать решил? Вдали слышится что-то вроде раската грома. Они оба, как по команде, задирают головы; грозы нет. Только небо на долю секунды подозрительно темнеет. — Что это? — Тэхён мигом разворачивается, ища глазами источник звука. Магия. Очень сильная магия в воздухе. — Не знаю, сударь, — старичок чешет бороду. — Шось на взрыв походит. А может то быть, что ваш товарищ колдует? — Очень даже может, — тихо соглашается Тэхён. И закрывает глаза. Нехорошее заклинание. Если остатки магии долетели аж досюда, это какой, черт побери, силой он овладел? Когда? Тэхён не припомнит, чтобы кто-либо был способен на такое, кроме, разве что, мастера, да и то было — пять-шесть лет назад. С каких пор Чонгук стал таким? Приближаясь к месту боя, он чувствует растущую боль в висках. Снова. Это земля плачет. Перед глазами раскидывается странная картина: лагерь войска разбит у подножия горы, туча солдат без строя и порядка почивают на желтой траве, командир роты так и вовсе развалился у костра вместе со всем офицерским составом, а почва в десяти шагах от них — серая, и никакой травы на ней нет. Тэхён спускается к лагерю. Дух победы витает по всей округе, но никто словно не чует духа смерти. Боль усиливается, уже застилает глаза. И волшебный след уходит в глубинку чернеющей дорожкой. — Ты... сколдовал альгиз? Чонгук поднимает голову. Его кожа темна; глаза горят красным. Тэхён отшатывается назад. — Демон, — шепчет. — Ты прав. Тэхён закрывает лицо руками. Его плечи вздрагивают. Чонгук обходит его стороной, каждый шаг дается с трудом. Ветер с трудом шевелит затвердевший от пота и соли пониток. От ладоней отлетают искры, выжигая проклятия на черном лице. Тэхён бросает на него встревоженный взгляд и кидается вперед, к эпицентру взрыва. В почве вырыты руны. Под ними начинается овраг убитой земли, откуда исчезли все растения, вода, живность, вообще все, а поверх — отпечаток смертельной вони. Зачем? Зачем он это сделал? Тэхён мог бы дать себе ответ — чтобы завершить это дурацкое побоище, в один миг стереть чужую рать с поля и сохранить сотню жизней их людям. С другой стороны — ничем не лучше дьявола. Виски снова пронзает стрела. Он морщится, массирует затылок, но боль подбивает колени и он падает. Чонгук чуть дергается, но подойти не смеет. Не надо… а то Тэхён не выдержит. Пальчики зарываются в каменную землю. Тэхён прикрывает глаза, шепчет что-то, едва осознавая, что творит. Под ладошками что-то загорается золотистым светом; лучики ползут вниз, по оврагу, охватывают мертвый пояс кусочек за кусочком. — Боженька святой, — бормочет старец, подошедший к Чонгуку сзади и уставившийся на невиданную магию. — Диво-то какое! Этот юноша, право, ангел. Чонгук не отрывает взгляд от чужой спины. — Ангел, — глухо отвечает он. — Так и есть. Под белехонькими ручками струится вода. Ручейки стекают вглубь оврага, из почвы показываются зеленые ростки, чернота пропадает, влага насыщает уставшую землю, напитывает. Тэхён резко распахивает глаза; чувствует присутствие еще кого-то с сильно знакомой магией. Мастер тут. Стоит позади их всех, окидывает взглядом первого, потом второго подопечного, а внутри лишь делает тяжелые вздохи, размышляя, кому же из них он уши оторвет сначала, а кому — уже после. Сразу ему ясно и то, что его мальчики сблизились в самых неприличных смыслах, и то, что оба небывало сильную магию почерпнули сегодня именно из этой связи, и то, что между ними снова все не очень славно, потому что Чонгук вновь марает руки. Ох, и ладно бы то было для благого дела, но погибло от его огня существ пятьдесят, не менее, и кровь орé впиталась в бедную сушу. Жалко Тэхёна, честно говоря. Ему любая рана природе — как шрам на собственной душе. Мастер снова вздыхает, уже не скрывая своего разочарования. Ну и как с ними быть? Он ведь знает, что с ними двумя творится. Да помогать им нельзя; сами должны все свои невзгоды обсудить, сами должны помириться. Ему дозволено только советы давать, да подталкивать их к разговору тихонечко, а остальное уж не в его руках. Чонгук глядит на мастера с удивлением. Вы то что здесь делаете, читается в его глазах. Голову тебе иду оторвать, отвечает Намджун, так же скривившись. Вот ведь непослушные… Тэхён облегченно выдыхает и поднимается с колен. Все, что он мог, он сделал. Пожара как не бывало; впадина, поросшая мхом, изумрудно блестящая трава, бабочка опускается на юный мак. Он долго еще стоит, смотрит на свои ладони. Прожилки сирени тихонько угасают; сил почти не осталось. — Ну и ворожей, — старичок морщит брови, — он же живое созидает своими руками, того быть не может. Где вы такого взяли? Намджун не скрывает своей гордости за ученика. — А вот, нашли. Младенцем еще к нам попал. — Кто ж у него матерь? Иль оно от тятьки все пошло? Могущие то, должно быть, колдуны. — Не знаем мы, кто его родители. Нашли в лесах, неподалеку от Кантонской реки. — Нашли? — Чонгук поворачивается к ним. — В смысле — нашли? Он что там, на земле валялся? Мастер мрачнеет. Он недоволен и тем, что перебили, и этим собственническим тоном. Если Чонгук уже заклеймил его, как своего, то дальше-то что будет? — В пеленках под алычой лежал, завернутый, и дремал. Ни следа человеческого вокруг. Чонгук разочарованно опускает плечи. Загадка оставалась неразрешенной. Тэхён подходит к ним, здоровается с мастером, но не глядит ему в глаза. Хочет что-то сказать Чонгуку, мнется, краснеет, теребит руками край рубахи — неловко ему перед взрослыми. Но все это, на самом деле, совершенно излишне; Чонгук не обращает на него совершенно никакого внимания. — Пора назад, — произносит и первый разворачивается спиной. А Тэхён смотрит ему вслед и понять причину такого отчуждения не может; и постепенно, помаленьку, в глазах начинает щипать. Весь путь они проделывают молча — то есть, они двое, мастер и лекарь-то прекрасно уживаются, обсуждая все от королевской политики до садовых вредителей. Чонгук же идет впереди, решает вопрос перевозки с лейтенантом, приводит к ним трех лошадей. Намджун приказывает взять курс на запад, говоря, что ему надо заехать ко старым друзьям, а одних он их оставлять отказывается. По дороге же и отчитывает Чонгука за его опрометчивое решение ввязаться в битву. — Я хотел, чтобы это поскорее закончилось, — преспокойно отвечает тот. — Иначе бы погибло еще бог знает сколько человек. — Ты нарушил закон. Ты осознаешь, какие будут последствия? Тэхён, что он сколдовал? Тэхён поджимает губы. Выслушивать, как любимого тобой человека бранят, да еще и по делу, неприятно до чертиков, но, с другой стороны, мастер ведь прав. И он, вздохнув, выдает его: — Альгиз. Мастер сдерживает порыв накричать на обоих, как на детишек. — Ты же понимаешь, что на тебе клеймо теперь до самой смерти? Ответь, ты вообще головой думаешь, или нет? Чонгук упорно молчит, дескать, переждет бурю, мастер успокоится, перестанет его корить. Конечно, он в курсе, что магические руны ему даром не пройдут, чувствует, что у него на спине кожу вспороло в форме треклятого символа. Ну и что с того? Подумаешь, шрам, он переживет. Чернота из него высосется со временем и перестанет действовать. — Не смей больше вмешиваться в дела людей. Их драки — не наша забота. Волшебники из других земель тоже не принимают участие в военных конфликтах, потому что если бы все мы начали помогать нашим королям убивать, на свете быстро никого бы не осталось. Вы меня поняли? Оба. — Да, мастер. — Чонгук? — Да, мастер. — И черт с вами. Спустя шесть часов троица останавливается в какой-то захолустной деревушке. Чонгук оглядывается по сторонам, гадает, зачем же пара «сильных и мудрых волшебников», как их описал мастер, выбрала такое неприглядное место для житья. Уж он, будь у него выбор, поселился бы где-нибудь в средиземье, в красивом замке, рядом с водопадом, а не возле вонючего коровника и пасущихся овец. Логично же? Они проходят мимо скудной деревенской ярмарки. Торговка машет им, зазывает, Тэхён смотрит в ее сторону и глаза чуть загораются при виде сладких пирожков в корзинке. Есть хочется нестерпимо после всех этих переживаний. Может, задержаться тут ненадолго, на минуточку? — Тэхён? Ну где ты там? Мы едем. И приходится отвернуться и последовать за голосом. Хотя, если честно, хочется втихую сбежать от них обоих подальше.

...