Волчьи песни и тыквенный сок

Долгие луны громчайшим звуком казался безмолвный плач дождя. Он то обрушался всем своим тяжелым рёвом на крышу можжевеловой хижины, грозясь смыть её с лица земного, то сближающе пел, уводя колыбелью в тихие звездные сны. Потом появился вой. Протяжный призрачный зов, вторящий далеким рыданиям банши. Его владелец кого-то искал. Он твердо, отчаянно ждал одно единственное создание – своё. Любое, каким бы оно ни было, но точно то, что примет без единого вопроса. Барсучья рысь не умела выть и не знала этого звука. Но услышав его, познала каждое слово из бесконечной мириады куплетов, вложенных в тоскливую долгую песнь. Она сидела на пороге крошечной хижины, под сводами древних хвойных титанов, и плела из паутины и ивовых прутьев ловец снов, впутывая в лунный диск волчьи песни. К концу месяца бирюковых серпов накопилось двенадцать. К концу месяца, завязав сто двенадцатый узел, она захотела ответить. В её хриплой сизоягодной песне были те же слова и те же куплеты, и хоть чужой взгляд не поймет в ней ни звука – тот, кто должен, всё осознал. Вой замолк. Два дня он молчал. Два захода солнца, что длились бесконечно дольше месяца волчьего плача. Встревоженные кошмары один за другим путались в паутине и громко хлопали черными крыльями поутру, превращая ночи в чернильное забытье. Третье утро вновь разбудило её хлопками угольных крыльев, тупо рвущихся из белого шелка. Третий раз она встала, сняла бирюковые луны и ступила наружу, чтобы вытряхнуть мар в молочное утро. Вышла и уронила всё на пол. Два глаза цвета древесной крови. Четыре жилистых лапы, оплетенные пряной листвой. Один длинный тыквенный череп, что хранил в себе тысячи песен. Два дня он блуждал, танцуя по тропам. Два дня он молчал, найдя своего. Нет, не он… Она. «Ты примешь меня?» - спросили глаза. Спросили, зная, что этому нет смысла. Она уже нашла свой можжевеловый дом. Два дня в одном коротком мгновении тишины. - Пойдем, я налью молока.