Волчьи песни и тыквенный сок

Волчью кровь вурдалаки чуяли за долгие мили. Звездный блеск таял перед тлеющими лигнитами красных зрачков, что настойчиво подкрадывались ближе, выискивая чужака. - Не ходи, Аука, - ловила рысь её за рукав, беспокойно оглядываясь на затянутые черниковыми сумерками стекла окон, - пережди дома. И березовые листья неуемно шелестели у неё в глазах, затягивая обратно в уют солнечной опушки. Туда, где отвар греет ребра, лапы сладко немеют и так по-родному звучит новое имя. - Нельзя. Они подойдут ближе, - переступать порог было больно. Пускать к дому Своей нежить было страшно. Так что тыквенная волчица вырывала себя из можжевеловой хижины и бросалась в огненный танец. Белые клыки и черные когти плясали под стук костей и звенящий вой, пока мертвенно-бледный месяц безмолвно плыл по межзвездью. Кошмары визжали и бились о паутину ловцов, разбуженные переполохом. Громче ревела битва снаружи – больше их становилось, и паучий шёлк медленно, но верно терял свои силы, и черная мотыльковая пыль падала на полосатые плечи. «Отпусти, отпусти нас, - кричали они, пробираясь шипением в уши – нам нужна твоя боль и нам нужен твой страх, и ты жаждешь нам показаться. Нас так много и мы голодны, отпусти же, и не рви бирюковые луны». Своя сгребала холодные уши руками, запирала себя в своем же углу, лишь бы не слышать их шепота, но он становился всё громче, а луны печально тускнели. Но потом звезды звали на помощь. Рассвет просыпался и ловил пернатую ночь в цепкое одеяло иссера-синего утра. Вороний ихор в жилах вампиров кипел и бурлился, а пряная волчья кровь тыквенной странницы наливалась усталым покоем при виде первых лучей. Выстояла, отбила. Выжила. Своя выдыхала, глотая кошмары, и Аука падала рядом с нею в углу, вверяя вес длинного рыжего черепа в дрожащие ноги. Пахло белым тыквенным соком, свежей водой и дымом прошедшего. И вздыхала Аука ровно и долго, так, что замедлялся стук барсучьего сердца. - Расскажи мне сказку, Можжевельница. Расскажи что угодно, про звезды, про волны или про шелест травы. Я пролила так много крови и забыла, как выглядит небо. Так расскажи мне, каково это, когда ты смотришь на небо. Но они засыпали, забыв про небесные своды и шелест травы. Им хватало тыквенной крови и долгих касаний. Барсучья рысь разгоняла черную моль и блуждала по медовым холмам, а волчица, как и любая собака, вспоминала во снах о прошедшем. О долгих бегах по холодным ручьям; о том, как греет лапы песок. О ссоре с луной и двух разных лицах, и про родной запах хвоевых ягод. *** - Аука, проснись, - голос был ровный, без тени тревоги или доброты. - Я и не сплю, - она открыла глаза и вздела полегчававшую голову, - что случилось, Своя? Я тебя утомила? – Аука хитро сощурилась, но желтый свет любопытства зрачки её не покинул. - Нет. Я хочу разделить твою кровь. Волчица молчала. Барсучья рысь сказала всё, что хотела. Подарок луны тёк в кебековых жилах, передать его не составляло труда. Но… - Это больно и страшно. - Не хуже, чем смотреть за тобой каждую ночь. - Сначала ты станешь слаба, как молочный ребенок, и жизнь никогда не вернется назад. Волчья кровь заберет каждое полнолуние, и кому-то ты станешь чужой навсегда. Можжевельница взяла её ухо в ладонь, осыпая щеку углистой кошмаровой пылью. - Нам известно, что я это знаю. Если надо бороться – я хочу драться рядом с тобой. Мы оказались детьми одного созвездия. Так позволь мне быть с тобой одного клыка и когтя, позволь бежать бок о бок по темной листве и знать азарт удачной охоты. Я хочу разделить твою кровь, Аука. И Аука согласилась. Так что они взяли нож из снежной кости. У Своей была чистая кровь цвета темного тиса, она пахла зёмлей и колкой снежной прохладой. Волчья кровь била ярым потоком цвета белого золота, заполняя воздух медовым ирьяном. Они сжали ладони, сплетая дорогу из лунных песен и хвойного шелеста, наполняя жилы звоном и дрожью. Кошмары сомкнули глаза, и волчьи песни в ивовых месяцах пели у них над головой.