У прошлого голубые глаза

♫ Call Me Karizma - Nails

You're an angel if you say so But you have horns for a halo Dark and twisted We're sadistic Can you heal my sickness

— Почему среди немых не популярен БДСМ? Отрываюсь от скетчбука и многозначительно закатываю глаза, бросая наигранно напряжённый взгляд на Эда. Ещё бы. Всего третий учебный день после лета, а Выграновский, как всегда, - в своём репертуаре. Эд лыбится во все тридцать два, размахивая перед моим носом телефоном с открытым на нём сайтом со сборником наитупейших анекдотов. Вздыхаю, зная, что мне не отвертеться. — Ну, — возвращаюсь к штриховке здания, приподняв брови. — Раз начал, то и не томи. — Потому что у них нет стоп-слова! — произносит Выграновский с таким чувством, будто открыл мне одну из величайших тайн Вселенной, и прыскает сам, прикрывая рот кулаком. — Эд, блять, дай сосредоточиться, — хмурюсь, иронически оценив его взором, но всё-таки смеюсь от того, как это глупо. — Да на чём тебе там сосредотачиваться! На рисунках своих?.. — друг, хмыкнув, пихает меня в плечо, и я шиплю, покрепче обхватив чёрную ручку и делая вид, что очень увлечён. Этот человек иногда невыносим. Казалось бы, давно надо было привыкнуть, но, даже проведя пять лет с Эдом за одной партой и пропив с ним в подъездах всю свою студенческую молодость, порой невольно начинаешь беситься от этой бесхитростной приставучести. — Что ж ты на журфаке-то делаешь, а, родной? Шёл бы на архитектора, — он откровенно издевается, но я лишь насупленно фыркаю, но от арт-проекта с громадным небоскрёбом не отрываюсь, пропустив все колкости Выграновского мимо ушей. — Ну ты что, обиделся, что ли? — теребит меня за локоть, а я, ведя игру, отодвигаюсь, на деле не держа на этого дурачка никакой злобы. — Бог ты мой! Какие мы нежные! Détends-toi, princesse, — разворачиваюсь к нему, пиля его взглядом пару секунд. У Выграновского - туз в рукаве. Я обожаю его французский акцент. Иногда мне кажется, что его произношение в разы лучше, чем у большинства коренных французов, которые разговаривают так, словно во время диалога пережёвывают кашу. — Quoi? — торжествующе улыбается, гад. Знал, куда надавить. Так бы и слушал его речь - такую плавную, размеренную, мелодичную, с этой по-парижски картавой "р". Мне самой до такой - как до Триумфальной Арки. Как говорит батя - до магистратуры доучился, а говорить не научился... Не обидно только по той причине, что это правда. — Ладно, читай свои анекдоты, — усмехаюсь, когда он загорается рождественским салютом, — только чур на французский переводи! Я за лето всё забыл к чертям... — Да не вопрос! — радуется, как ребёнок, тому, что его guilty pleasure не осталось без внимания, и продолжает зачитывать эти странные анекдоты, которые на французском звучат более чем необычно. Целиком погружаюсь в рисунок, вытягивая из монолога Эда, сопровождаемого его смешками, лишь несколько несчастных фраз, потому что после такого перерыва мозг отказывается полноценно функционировать. Один анекдот - о, счастье - понимаю дословно и поворачиваюсь к нему с непередаваемой эмоцией ликования. — Прикинь, я даже въехал! — произношу громким шёпотом, издавая такой же тихий победный клич и выставив руки в стороны, случайно задев кого-то. Честное слово, по чистой случайности!.. — Шастун, можно аккуратнее?! — открыто психует Кузнецова, ткнув меня своим длиннющим розовым ногтем, и я цокаю. Ишь ты. Какие все злые. Порадоваться по-человечески не дают. — Размахался тут своими щупальцами... Может быть, всё дело в том, что у меня рост - под два метра и конечности соответствующей длины, а, Кузнецова? Чего сразу щупальца-то… — И тебе хорошего дня, Ир, — язвлю, даже не скрывая своего пренебрежения к девушке, которая мне весь первый курс магистратуры проходу не давала, строя глазки и шушукаясь обо мне за моей спиной со всеми своими бесчисленными подружками, отпуская не самые приятные шуточки. Я, конечно, не гордый, но воспринимать её крысиное королевство и её саму всерьёз не могу. Хотите - убейте. Кузнецова щурится, ущемившись, и демонстративно отворачивается, резким жестом раскрыв книгу, которая была ей абсолютно не нужна до этого момента. Мысленно прибавляю себе очко. — ...Безрукий мальчик шёл по улице и никого не трогал, — Эд забывается, вновь переходя на русский, чтобы, видимо, передать весь колорит этих недалёких национальных приколов, и я, почесав затылок, ухмыляюсь и уже собираюсь вновь утонуть в работе над артом, как различаю в аудиторном гуле звук открывающейся двери, и все вокруг разом замолкают в ожидании нового преподавателя. Французы у нас меняются каждый год. Это уже даже не правило - традиция. Не шарю совершенно, что там с ними происходит и куда они постоянно исчезают, но незнакомым педагогам уже нисколько не удивляюсь. Может быть, именно по этой простой причине и язык выучить не могу - у всех преподов требования разные. И дело совсем не в моей собственной некомпетентности. Не-а. Устремляю взгляд в другой конец огромного зала и едва не падаю, потому что сердце пропускает удар, отдающийся грохотом в ушах и в пятках одновременно. Волосы цвета вороньего крыла. Голубые глаза, цвет которых я с лёгкостью распознаю даже из такой дали. Белозубая улыбка, пронизанная уверенностью в себе. Идеально выглаженный костюм. Модельная походка. Горьковатый запах агрессии. Воспоминания о худшем периоде в жизни. Отголоски глухой боли. Нет, блять. Нет. Только не он. Этого не может быть. — Эд? — еле-еле выискиваю Выграновского периферийным зрением и вцепляюсь в него мёртвой хваткой, пугаясь того, как звучит мой голос. Надрывно. Хрипло. Убито. — М? — Ущипни меня. — Что, тоже сейчас сознание потеряешь от такой красоты неземной? — потешается друг, но всё-таки послушно щипает, однако должного эффекта это не производит. Потому что я, к сожалению, не просыпаюсь. А так хотелось поверить в то, что это лишь очередной ночной кошмар. Один из тех, что мучают меня на протяжении долгих шести лет. Меня мутит. Я еле сдерживаю рвотный позыв, но Эд растолковывает это неправильно, подумав, похоже, что у меня здесь - театр одного актёра. — Переспал бы с ним? — Уже, — эта жестокая правда вырывается прежде, чем я успеваю сообразить, что ляпнул. Выграновский согласно кивает. — Ох, я тоже - в своих мыслях. Опять шутит: Эд - натурал до мозга костей. У него буквально на лбу написано: "Нигде не тусуюсь. Парнями не интересуюсь". Но мне вообще не до смеха. Двадцатитрёхлетний Антон внутри меня хочет расплакаться так же, как плакал когда-то семнадцатилетний - горько, истерически и до рези, яростно пульсирующей где-то в лёгких. — Bonjour, chers amis! — его голос разрезает мне мозг без скальпеля, и я едва ли не скулю, мечтая спрятаться куда угодно, забиться в любой угол, желательно самый незаметный и самый тёмный, лишь бы только не находиться сейчас внутри этой аудитории. Этого учебного корпуса. Этого города. Ледяной пот струится по мне литрами, я ощущаю разгорающийся в груди дьявольский пожар, а покинуть этот проклятый кабинет не могу. Может быть, повезёт и он вообще меня не заметит? Завтра же отчислюсь. В конце концов, диплом бакалавра не так уж и плох. Может, и сгодится на что-нибудь, кроме подпирания шкафа... Со всех сторон летит нестройное "bonjour", и в своей агонии я даже умудряюсь заметить, как растекаются по партам девочки. Да уж. Их восхищения я разделить не могу, как ни стараюсь. Вместо этого чувствую, что ещё одно слово, вылетевшее из уст этого человека, - и я сотрусь в порошок. Превращусь в космическую пыль. Хотя нет, скорее - в космический мусор. — Меня зовут Арсений Сергеевич Попов, — он выводит своё имя маркером на доске, приписав ещё телефон и электронную почту, — и в этом году - заключительном для вас - я буду преподавать вам французский язык, — Арсений, слава Богам, вдаль аудитории даже не глядит, блуждая голубоглазым взором по первым партам, и ослепительно улыбается, и по рядам прокатывается судорожный влюблённый вздох в исполнении чисто женского хора. — Я очень счастлив видеть вас здесь такими отдохнувшими и вдохновлёнными учить язык. И это безумно здорово, что вас интересуют не только исключительно журналистские дисциплины, — не удерживаюсь и цокаю, поднимая глаза к потолку. Что-что, а вызывать всеобщий восторг и заговаривать зубы он всегда умел. Так же хорошо, как умел в один миг из любящего человека, дарящего нежность, перевоплотиться в тирана, разрушающего всё на своём пути. Сильно жмурюсь, отгоняя прочь все флэшбеки, лезущие в голову с какой-то невъебической скоростью. Господи. Я готов всё что угодно отдать, лишь бы это всё побыстрее закончилось. Будь моя воля - выскочил бы отсюда пулей. — Что ж, ça va? — киваю ему будто на автомате, прекрасно осознавая, что он в нашу сторону даже не смотрит. — Проведём перекличку? — вроде бы, совсем типичная преподавательская просьба, я бы даже сказал, стандартная процедура, но моя душа предательски распадается на клочки, которые подлетают в воздух и парят над всеми присутствующими в этой аудитории. Так, главное - выровнять дыхание. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Пиздец. Нахуй. Блять. Сука. Ёбаный в рот. — Артамонова. — Здесь. — Выграновский, — стремительно заслоняю лицо ладонью, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Эд рядом со мной громогласно оповещает о своём присутствии. Ещё бы чуть-чуть - и Арсений увидел бы меня. Интересно, а каковы шансы выпрыгнуть в окно, пока перекличка до тебя не дошла, не разбиться и слинять отсюда?.. — Суркова. — Я тут. Прикидываю все планы побега и искренне жалею, что несколько лет назад на распределении дополнительных языков решил учить французский. А ведь этого всего можно было бы запросто избежать. И чем тебе, Антон Шастун, немецкий не понравился? Ты ж фанат «Рамштайна» в далёком прошлом… — И, наконец, последний человечек... — либо время замедляется, либо преподаватель действительно делает паузу, слегка подзависнув на моей фамилии. Прокусываю губу до крови и с трудом отрываю руку от лица, показывая себя ему, обнажая все самые уродливые воспалившиеся шрамы. Давай, грёбаный хищник. Смотри на меня. Смотри на меня во все глаза. Рискни. Нападай. Я давно не твоя жертва. — Шастун. — Здесь, — голос пробивается откуда-то из недр, вспарывает мне глотку, и я сжимаю губы в тонкую полоску, во все глаза уставившись на Арсения Сергеевича, который тоже не спешит отводить от меня любопытно-ошеломлённый взгляд. Арсения Сергеевича, который когда-то был для меня просто Арсением. Арсом. Арсения Сергеевича, которого я ждал. Которого обнимал. Которого я горячо и наивно любил. Он продолжает смотреть на меня, как на статую из стекла, и я бьюсь и крошусь, мечтая запереться на все замки. — Enchanté. Рвано выдыхаю, возродившись и умерев. Не понимаю, кому он сказал это, - всей группе или мне лично, но он не отрывал от меня своих голубых пронзительных глаз, отравляющих похуже любого самого опасного яда. Воспоминания обрушиваются на меня с новой силой. Память воспроизводит его сильные руки с такой чёткостью, что у меня пересыхает во рту. — Эд, я сейчас упаду в обморок, — с трудом выдавливая из себя буквы и слоги, шуршащим шёпотом признаюсь Выграновскому, который, заинтересованно внимая рассказам преподавателя о дальнейших учебных планах, даже не слышит меня. Спасибо, Эдик. Если я доживу до конца пары, я обязательно тебе это припомню. Часы растягиваются для меня во что-то вечное. Бесплотное. Нескончаемое. Кажется, Арсений обсуждает с остальными членами нашего коллектива какие-то организационные вопросы - я не вникаю от слова "совсем". Спохватываюсь лишь тогда, когда люди вокруг меня начинают громко и шумно собирать вещи. Радуюсь, как щенок, и срываюсь с места раньше, чем кто-либо, не запихнув в рюкзак ни скетчбук, ни старенький ноут. В два счёта достигаю спасительного нижнего уровня аудитории и уже готовлюсь лететь к двери, как до дрожи знакомый голос, от которого мурашки ползут по спине, царапая каждый позвонок, окончательно и бесповоротно с невыносимым, оглушительным треском ломает все мои заветные мечты. — Ох, пардон, совсем забыл, — Арсений, ударяя себя по лбу, будто нарочно преграждает мне путь, и я дёргаюсь, словно ошпарившись, и делаю три трусливых шага назад, вписываясь в Оксану, так неудачно расположившуюся сзади меня. Девушка раздражённо поджимает губы и вздёргивает нос, но сейчас мне глубоко плевать и на свою неуклюжесть, и на чужой комфорт. В голове одна мысль: "Сбежать. И поскорее". — Некоторые из вас также записались на курс французской культуры, — чувствую, что у меня подгибаются ноги и затуманивается взгляд, когда преподаватель берёт в руки коротенький список, — этот предмет тоже буду вести я, поэтому Барченко, Кузнецову, Макарова, Матвиенко, Пименову и Шастуна я попросил бы остаться. Il y a quelques questions pour vous, — загадочно улыбается, играя бровями, а я еле борюсь с желанием ударить его. Или себя - за нерасторопность. Ещё не решил. Последний и единственный план проваливается в бесформенную бездонную яму. В следующий раз над схемами перемещения вне зоны видимости Попова определённо надо будет поразмыслить. Эд за спиной Арсения красноречиво скалится, поспешно удаляясь и показывая жестами какие-то неприличности, и я морщусь, неосознанно переводя взор на Попова, который неотрывно поедает меня своими холодными лазурными морями, заставляющими меня камнем идти ко дну. Да. Семнадцатилетний я, уверенный в том, что навсегда избавился от самого тяжкого груза в своей жизни, ещё никогда так не ошибался. Он не перестаёт изучать меня, убрав одну руку в карман брюк. В его зрачках проскальзывает какое-то странное недоброе выражение. Я ощущаю, как задыхаюсь.