У прошлого голубые глаза

♫ Conan Gray - Memories Connor Kauffman - Bleed Три дня дождя - За край ♫

Убегай из дома, холодный утренний город Как будто едва знакомы, вернёмся ещё нескоро Мы с тобой, как всегда, молча зашли за край Запиши и стирай, запиши и стирай

— Антон, задержитесь, пожалуйста, — весь съёживаюсь, огорчаясь тому факту, что не умею расщепляться на атомы. Ну что ему ещё от меня нужно?! Мало того, что заставил целых пятнадцать минут, законно отведённых на обед, проторчать с ним в этом идиотском кабинете (пусть и в компании ещё нескольких студентов), разглагольствуя про дисциплину "Французская культура", так ещё и вынуждает остаться с ним один на один. И как мне вообще одногруппникам это аргументировать? Тоскливо провожаю взглядом беспечно щебечущих Макарова и Кузнецову, скрывающихся за захлопнувшейся дверью, и до жути завидую. С удовольствием бы сейчас оказался по другую сторону аудитории, честное слово. Я, конечно, не клаустрофоб, но чёткое ощущение того, что стены предательски сжимаются, загоняя меня в ловушку, меня не отпускает. Зато Арсений и усом не ведёт. Будто так и должно быть. Возможно, всё дело в том, что усов у него нет, так только - лёгкая щетина, но сейчас это не слишком важно... Шаги одногруппников смолкают слишком быстро, я даже успеваю расстроиться, - слишком отчётливо чувствую приближение собственной смерти, уже наточившей косу, но почему-то стесняющейся заходить в кабинет. Оборачиваюсь на своего палача, тщательно скрывая свою тревогу, вырывающуюся наружу. Дыши, Антон, не подавай признаков, что ты хоть сколько-нибудь его боишься, он с лёгкостью ощутит витающие в воздухе гормоны страха... — Ну и зачем ты меня оставил? — спрашиваю, делая вид, что ни капли не испуган и приподнимая бровь, и прекрасно знаю, зачем. Явно не затем, чтобы стопочку за рандеву пропустить. Арсений хмыкает, будто удивившись тому, что я осмелился что-то тявкнуть, и пялится на меня долго, пожирая взглядом, как кобра, собирающаяся атаковать. — Соскучился, — наконец произносит он, помучив меня безмолвным ожиданием, и я не могу не признаться себе, что его низковатый тембр с бархатными нотами звучит так сексуально, что у меня подгибаются ноги. И только трезвый рассудок бьёт в бубен и орёт: "Не поддавайся, это всего лишь умелая провокация. Крепись, мужик!" Попов тем временем подходит ближе, так нагло и так некстати, потому что я, сделав всего три аккуратных шага назад, упираюсь пятой точкой в парту. Чёрт возьми, даже смыться некуда. Кто вообще решил, что таким огромным аудиториям, как эта, нужны первые ряды столов?! Арсений закусывает губу, чуть ослабляет удушливый галстук, не отрывая от меня пытливого взора голубых глаз, и, оказавшись совсем близко, упирается руками в деревянную поверхность по обе стороны моего тела. Машинально сглатываю, пытаясь припомнить все приёмы рукопашного боя, которым учил меня батя. Авось прокатит... — Что ж ты жмёшься к столу-то, Боже? — он ухмыляется, хищно сверкнув глазами. — Я ж с добрыми намерениями. Или ты не в курсе, что во Франции принято при встрече со старыми друзьями целоваться три раза, ah, mon chou? — он выдыхает мне это почти в губы горячим шёпотом, и мне ничего не стоит податься вперёд и дать ему то, что он от меня так настойчиво требует, но я не могу позволить себе сделать это. Ловко отстраняюсь, отпихивая от себя его согнутую руку, и сам изумляюсь такому манёвру. — А мы с вами, Арсений Сергеевич, только познакомились, — фамильярничаю, не спеша переходить на французский (знаю ведь, что со своей путаной речью совсем не буду звучать, как он), а у самого коленки ходуном ходят. От безысходности прислоняюсь к другой парте, так тяжело дыша, будто участвовал в Tour de France, а Арсения, кажется, это заводит. Это буквально читается в его голодном, дьявольском взгляде, которым он чуть ли одежду с меня не срывает. Видел Бог, надо было надевать трусы со Спанч-Бобом, может быть, его бы это отпугнуло... Не сдерживаюсь и нервно улыбаюсь своим мыслям, но Попов растолковывает это как сигнал к действию. Мгновенно подлетает ко мне, но дотрагиваться не спешит, медлит, словно я - всего лишь мираж, который вот-вот растает, исчезнув между пальцами, как сигаретный дым. Глядит на меня ещё несколько секунд, не моргая, и наконец протягивает ладонь к моей ничем не защищённой шее, вычерчивая незамысловатые узоры, которые одновременно так неприятны и так желанны. От него терпко пахнет розмариновым одеколоном и табаком. И этот аромат пробуждает, будоражит во мне сразу все забытые чувства. — Monsieur, у вас что, пубертат? — спрашиваю на грани слышимости - голос проваливается куда-то вниз - и непроизвольно дёргаюсь, потому что... потому что, похоже, это возбуждает и меня тоже. Ужасаюсь реакциям собственного тела и резко выпрямляюсь, осознавая, что хоть какое-то преимущество у меня есть. Да, Арсений подкаченный и крепкий, да, он старше, зато я выше его на целых пять сантиметров, а это решающий фактор. Победно осматриваю его сверху вниз, но он - к моему огромному сожалению - вообще не теряется, хоть и отстаёт от меня, убирая руки в карманы и разворачиваясь на одних пятках. Медленно шагает к преподавательскому столу, оправляет на себе костюм и перебирает какие-то документы, будто меня тут и нет. Вот так всегда. Как раздражал меня своей нестабильностью шесть лет назад - этим он ещё до армии страдал, - так и продолжает. Возьми, мол, Антошка, да сам догадайся, что у меня в голове. Я же гениальный, блять, Арсений. "Тот самый загадочный". Целую вечность изучаю его спину и, по правде сказать, не понимаю, чего от меня ждут. Бегства? Проявления интереса? Обнимашек-целовашек?.. — Если это всё, что ты хотел от меня, то я пойду, — выплёвываю я, вдоволь насмотревшись на то, как он по второму кругу разглаживает бесчисленные бумажки. Арсений бросает на меня взгляд через плечо, всем своим естеством демонстрируя полнейшее умиротворение и контроль над ситуацией, и я уже начинаю двигаться к двери, как меня цепко хватают за запястье, обвешанное браслетами. Пиздец. Такие игры и перепады настроения уже начинают напрягать. Закатываю глаза, но всё же послушно останавливаюсь в метре от спасительной границы между кабинетом и коридором. — Прости. Прости, Тош, — он не меняется в лице, но звучит мягче, будто даже раскаивается, хотя я его любезному тону совсем не верю. За несколько последних месяцев наших отношений в далёком прошлом я столько раз на эту сладость напоролся, да так болезненно, с такими травмами и шрамами, что теперь ни единое слово из его уст не приму за чистую монету. — Я просто... в громадном шоке, что я вижу тебя здесь. Сразу столько воспоминаний. Не могу тобой... — он подбирает фразы, прикрывая глаза, и я вижу, как подрагивают его густые ресницы, в которые я однажды безумно влюбился, — насытиться. Налюбоваться. — Ага, — только и выдавливаю из себя я. Je suis désolé, но это мой максимум, всё, на что я способен в сложившихся обстоятельствах. Магическая сила тащит меня прочь из аудитории, но я почему-то топчусь на месте, снова и снова прокручивая кольца на пальцах. — Как ты вообще сюда попал? Ну твою мать, Антон. Ты же умный парень. Неужели тебе поболтать больше не с кем? Сам себя ругаю за спонтанный вопрос, слетевший с моих губ практически против моей воли, и кривлюсь, признавая своё поражение, когда Арсений усмехается. — Ну смотри. Если в подробностях, то вышел из дома, повернул налево, дождался зелёного на светофоре... — Сука, не паясничай, это не смешно, — чувствую, что начинаю закипать, аж ладони в кулаки сжимаются. Он своим сарказмом меня когда-нибудь в могилу сведёт и сам же закопает, под песню "Антошка, Антошка, пойдём копать картошку" орудуя лопатой. Надо бы попросить Эда на этот случай положить мне в гроб книжку-сборник тупых анекдотов, мне же при жизни хохмы не хватило... — Ай, как некультурно, Шастун! — он цокает, скрещивая руки на груди, а я фыркаю. Возомнил себя строгим папочкой - и радуется, бойтесь его. — Жаль, мы не в школе, я бы вам два за поведение влепил. — Я не виноват, что вы, Арсений Сергеевич, такой шутник, — парирую, вновь переходя на притворно-уважительное обращение. — Мой вопрос касался вашей должности в сием учебном заведении, достопочтеннейший месье, так извольте удовлетворить моё любопытство и ответить мне подобающим образом, не ёрничая, блять, — я мгновенно забываюсь, выпуская пар, едва сдерживаясь, чтобы не отвесить ему театральный поклон, а Арсений смеётся, хрипло, от души, и я нахожу в этом что-то родное, знакомое, тёплое, что-то, что пробирается в самые глубины моего сердца, оставляя трещины и поселяясь внутри. Тут же спохватываюсь, стараясь выключить все положительные эмоции. Попов - мой враг. Не друг. И плевать на то, что мы друг друга любили. Мысленно записываю себе на подкорку эту простую, хоть и ранящую истину, а Арс не отводит от меня дотошного взора. — Ну не вечно же мне по тебе горевать, Тош, — он улыбается краешками губ, но всё той же жадной, ненасытной улыбкой, в которой я отчего-то различаю толику печали или даже обиды, и мурашки, электрическими зарядами скользящие по спине, дают о себе знать. — Закончил магистратуру. Проработал репетитором парочку лет и voilà - в преподавательство подался. Тем более, ты в курсе, что у меня всегда была тяга к le français, тяга к прекрасному... Взять хотя бы тебя... Заливаюсь краской, как несчастный подросток. Да что ж такое-то! Сколько ещё придётся это терпеть? Он не говорит ничего из ряда вон выходящего, но вкупе с его холодной уверенностью в себе и кровожадным, похотливым выражением лица, знакомым только мне одному, это всё превращается в нечто настолько опошлённое, развратное, вульгарное, что мне охота встать под ледяной душ и смыть это с себя. Арс держит меня в тисках. Всегда держал, даже на расстоянии. И как бы я ни пытался, я не могу сбежать от него. Он везде. Он - моё прошлое. И у моего прошлого голубые глаза. А эти глаза не выскоблить из памяти, не стереть, не удалить ни одним пятновыводителем, этот гной не выходит даже с кровью и мясом. Но эти его слова про тягу к прекрасному... Они бесят меня до колик, вскрывают мне плоть, как лезвием, от ярости почти слёзы к горлу подступают. Он не имеет права на такие высказывания после всего, что делал со мной. — А гематомы на моей коже, которые ты не уставал оставлять, - тоже прекрасное? — выпаливаю раньше, чем включается мой мозг, и тут же прикусываю язык. Лучше бы мне заткнуться. Потому что Арс вмиг становится серьёзным, мрачнеет, как грозовая туча, метающая молнии. И выдыхает настолько громко, что я крупно вздрагиваю, слыша, как воздух, вытолкнутый из его лёгких, рикошетит от облупившихся аудиторных стен. От его былой развратной ауры, сбивающей с ног, не остаётся и следа. — Ты думаешь, я деспот? — почти по слогам вопрошает он и впивается в меня таким разочарованным взором, что мне даже стыдно становится. — Всё такая же мразь, как раньше? Хорошего же ты обо мне мнения... Я уже давно реабилитировался, к твоему сведению. Прошёл курс психотерапии. ПТСР давно меня не мучает, — его речь звучит твёрдо. Выверенно. Жёстко. Впечатывается в меня увесистой пощёчиной, вновь заставляя покраснеть. Но отчего-то я всё равно нисколько ему не доверяю. — А что я ещё должен был подумать?! — мгновенно взвинчиваюсь, решая, что стоит напасть в ответ. — Представляешь, когда после стольких лет от тебя по-хозяйски требуют чуть ли не ноги развести, закрадываются некоторые сомнения в адекватности происходящего. Он долго молчит, тщательно что-то обдумывая, и впервые за долгое время не удостаивает меня взглядом. Минута тянется за минутой, вот-вот - и перерыв подойдёт к концу, и, похоже, я начинаю сходить с ума. Нормальный человек бы давно вышел, хлопнув дверью и не попрощавшись, - меня же словно приковали цепями, не оставляя ни единого шанса выкарабкаться. Другого объяснения своему ничтожному бездействию я просто-напросто не нахожу, терпеливо ожидая, пока Арсений наконец созреет. — Я понимаю, что ты считаешь меня сволочью. Понимаю, что сильно искалечил тебя, — он стушёвывается, что кажется мне крайне непривычным, и я - нет, нет, нет, только не это - проникаюсь к нему простой человеческой жалостью. — Но я теперь не такой. Я больше не стану причинять тебе боль и смущать тебя своим поведением тоже не хотел - само вырвалось. Я не жду того, что ты кинешься ко мне с распростёртыми объятиями. Не жду, что мы снова будем вместе. Но меня поражает тот факт, что ты всё ещё ищешь подвох. Всё ещё опасаешься, что я наброшусь и сожру. Прошлый я - это прошлый я. Все люди заслуживают второй шанс. Он всё же поднимает на меня глаза. Теперь уже не голубые, а иссиня-чёрные, с плещущимся в них нескрываемым отчаянием. И от этого напора что-то внутри меня бьётся, рушится, распадаясь на осколки, и я не могу вытащить из себя ни буквы и только открываю и закрываю рот, как рыба. Подсознание плачет, умоляет, сложив ручки у груди: "Пожалуйста, Антон, не позволяй ему уничтожить себя, не обманывайся, его трёп ничего не стоит. Бывших насильников не бывает", — и я киваю. Не ему, а самому себе. Потому что беспокойство в грудной клетке нарастает. Потому что я не выдерживаю этого слезливого щенячьего взгляда, будто извиняющегося за все свои прошлые грехи. Не выдерживаю общества этого человека. Не выдерживаю его присутствия в своей жизни и в своём сердце. Резким жестом взъерошиваю шевелюру и стремительно покидаю аудиторию, не давая ему возможности опомниться и остановить меня. Уж не знаю, как он растолкует мой прощальный кивок, сочтёт его согласием или временным помешательством, но мне не хватает смелости и самообладания находиться с ним тет-а-тет. Едва притворив злосчастную дверь, ускоряю шаг и без оглядки бегу прочь от этого места. Несусь на всех парах, старательно игнорируя ошарашенные взоры, провожающие меня, хоть и разделяю студенческое негодование: не каждый день можно заметить двухметровую растрёпанную швабру, летящую по вузовским коридорам и ополоумевшую от страха. Разрешаю себе перевести дух, только оказавшись рядом с деканатом. Нет. Больше в подобных пытках я не нуждаюсь. Пускай что хотят делают, но переводят меня в другую языковую группу. Надо сократить вероятность пересечений с Поповым. Иначе уже к октябрю этого года я сдохну от ужаса и перенапряжения. И тогда песню про "Антошку" будет петь не только Арсений, а весь универ. — Виктория Сергеевна! — чудом вылавливаю из столпотворения людей светловолосую женщину средних лет, которая в непонятках переводит на меня взгляд, явно куда-то спеша. — А можно как-то поменять изучаемый иностранный язык? — опешившая женщина изучает моё лицо, не торопясь мне отвечать. — Может быть, есть свободные места у испанцев или немцев, я не знаю? — я беспомощно размахиваю конечностями, едва ли за голову не хватаясь, потому как Виктория Сергеевна, похоже, совсем не осознаёт, что это - вопрос жизни и смерти. — Молодой человек, не суетитесь, Бога ради! — прикрикивает на меня работница методического отдела, и я нетерпеливо закатываю глаза, всем своим видом демонстрируя крайнюю степень нетерпения. — Вы бакалавр, второй или третий курс? — Магистр я, второкурсник, француз, — выпаливаю я, и её лицо с озадаченного меняется сначала на потрясённое, а потом - на насмешливое. — Что? — Поздно спохватились, — хмыкает она, прижимая к груди папку с изменениями в расписании на следующую неделю. — Перевод возможен только в том случае, если вы сдадите все необходимые языковые экзамены. Да и, в конце концов, вы выбрали этот язык много лет назад. Осилите пятилетнюю программу другого языка? Чем же вас так французский не устроил? — Знаете, разочаровался. Не моё это, как оказалось, — ага, так я вам и раскрыл реальную причину своей попытки переметнуться. Так и представляю, как торжественно произношу: "Уважаемая Виктория Сергеевна, наш новый препод по французскому - мой бывший, которого я ненавижу до трясучки и который обнажает меня одним только своим голубоглазым взором. Прошу вас, как мать родную: позвольте мне перевестись". — Если у немцев и испанцев нет мест, я ещё и итальянский знаю, — в качестве подтверждения начинаю речитативом зачитывать тексты группы Måneskin, выдумывая половину слов на ходу. Одному Богу известно, как эти их песни переводятся, но прозвучало это, вроде, очень даже по-итальянски. И очень даже правдоподобно. Заканчиваю свой бессвязный монолог и сам себе удивляюсь. Странно, что я учусь на журфаке, а не в цирковом училище. Роль клоуна мне бы идеально подошла. Виктория Сергеевна смеётся мне в лицо настолько безудержно, что у неё аж папка из подмышки выпадает. Протерев подбородок и щёки платком, она лишь пожимает плечами: — Молодой человек, я вижу, что вы у нас полиглот. Но нереально освоить программу пяти курсов за один семестр. Тем более, все группы под завязку забиты. Увы, — она разводит руками, но меня уже мало волнуют её телодвижения, потому что периферийным зрением я замечаю Арсения, целенаправленно двигающегося прямо к деканату и мило, чересчур дружелюбно беседующего с остальными педагогами. — Не сумею вас выручить. До свидания. — Ага, аривидерчи, — шепчу я, чудом проскакивая мимо Попова, которого - о чудо! - отвлекла преподавательница основ редакторского дела, и спускаюсь вниз по лестнице, смачно сталкиваясь с Эдом, возвращающимся из столовой, который смотрит на меня, как на припадочного. — Плохо на тебя сексуальная энергия этого мужика влияет, ой, плохо, — ржёт надо мной друг, пихая меня в бок, и я изнемождённо отклоняюсь к круглой колонне, мечтая сдохнуть.

***

Питер провожает меня дождём. Уже третьим дождём за этот сентябрь. Печальные капли плавно стекают по стеклу электрички, и я устраиваюсь поудобнее, вставляя в уши проводные наушники, предварительно распутав все образовавшиеся на них морские узлы. Финляндский вокзал остаётся далеко позади, и вскоре я, утонув в мелодичном звучании Coldplay, лишь устало слежу за сменяющимися станциями и ещё зелёными, насквозь промокшими деревьями, рябящими в глазах. До Всеволожска - города, где я вырос, - всего каких-то полчаса езды. Совсем мало, но за это время я даже успеваю задремать, измученный событиями суматошного утра, выжавшего из меня все соки, и осчастливленный только тем, что совсем скоро увижу отца и сестрёнку. Просыпаюсь за пару минут до своей остановки, быстро застёгиваю на себе лёгкую ветровку и, закинув на спину тяжёлый рюкзак с подарками для Маруси - как-никак, уже несколько месяцев её не видел, - выхожу из поезда. Слышу его встревоженный гудок, ощущаю всем телом, как он проносится сзади, обдавая меня ветром, и тяжело вздыхаю, пытаясь избавиться от груза на сердце. В задумчивости пересекаю железнодорожные пути и, не замечая ничего вокруг, бреду до автобусной остановки, прыгая в знакомый 530-й и минуя несколько проспектов, пока наконец не оказываюсь на Советской улице. Шагаю к своему дому, погружённый в свои мысли, и улыбаюсь, когда выцепляю взором очертания своей родной гимназии. У меня, в отличие от многих моих одногруппников, школа ассоциируется по большей части только с крайне тёплыми моментами. С самыми чистыми, светлыми и беззаботными. Помню, как в футбол с пацанами играл на школьном дворе. И как впервые за девочкой ухаживать пытался (безуспешно, кстати). А эти пышные, ароматные пирожки с повидлом из буфета... Аж душа трепещет. Ни с каким буллингом и даже глупыми издёвками или колкостями я отродясь не сталкивался, что удивительно при моём худощавом телосложении и задротской любви к литературе и языкам. Возможно, в этом сыграл ключевую роль тот факт, что мой батя - мент и со мной всего лишь боялись связываться, но думать я об этом не хочу. Ещё раз оглядываю гимназию, величественно раскинувшуюся вдалеке, и засовываю руки в карманы ветровки, замерший, неспособный сдвинуться с места. Потому что меня целиком и полностью охватывает ностальгия. Потому что отсюда заметна не только любимая школа. А ещё и пятиэтажка, в одной из квартир которой мы познакомились с Арсом. Воспоминания оголяются, как повреждённые, ни на что не годные, искрящиеся провода, настолько, что прикосновение к ним обещает мне уродливый ожог, а соблазн повесить табличку "Ремонтные работы" и запретить себе приближаться к этому месту слишком велик. Зря я тогда пошёл на ту тусовку... Перед глазами всё встаёт так живо, будто всё это случилось вчера. Июньский вечер. Мне пятнадцать. Вовчик - мой старший брат - берёт меня с собой на попойку, поддавшись моим настойчивым уговорам и нытью. Мне откровенно плевать на то, что кроме брата я никого там не знаю, хотя из-за этого первые несколько минут мне дико тошно, и я слоняюсь, как неприкаянная душа, из угла в угол, потягивая яблочный сидр, который мне даже не нравится, пока люди вокруг меня, перезнакомленные между собой, веселятся и оглушительно ржут, без остановки вливая в себя алкоголь и стремительно хмелея, ещё и умудряясь подтанцовывать в такт (ну или почти в такт) валящим битам. Сижу у подоконника в гордом одиночестве, уже даже не стараясь обнаружить в толпе Вовчика, как моего плеча касается чья-то горячая ладонь. Поднимаю взор и вижу его. Голубоглазого, улыбающегося парня, сошедшего с картинки в журналах, которые я тайно храню под кроватью, раскрепощённого и дерзкого, с сигаретой в зубах. — Хочешь? — Я не... — вовремя захлопываю варежку, и слово "курю" испаряется вслед за моим благоразумием. Нет. Хоть поставьте меня перед стеной да расстреляйте, но перед этим красавчиком я просто должен, просто обязан выглядеть крутым. Перенимаю у него подожжённую сигарету, затягиваюсь и тут же надрывно закашливаюсь, чуть не разрыдавшись то ли от першения в горле, то ли от досады. А парень сначала закусывает губу, ехидно изучая меня с ног до головы, и вдруг смеётся. Охуительно. Громко. И хрипло. Смеётся. И в моём сердце тут же воспламеняется фейерверк, полный красочных огней. Он пялится на меня, едва ли не облизываясь, и одним выразительным, лукавым взглядом говорит: "Раздевайся, ложись". Чуть выше меня, такой взрослый, абсолютно точно студент, вероятно, даже выпускник, в простой тёмно-серой футболке, от пота прилипшей к рельефному телу, и небрежно сбившимися на одну сторону чёрными волосами, в которых играют разноцветные блики от чьего-то самодельного диско-шара, вертящегося под потолком. "Код красный, код красный!" — вопит внутренний голос, предупреждая о смертельной опасности, и я бездумно глушу его, повторно затягиваясь и делая глоток сидра, не отрывая от него обезумевших от восторга глаз. Он ухмыляется, одобрительно качая головой... И спустя какие-то жалкие мгновения мы уже целуемся в запертой ванной, не обращая ни малейшего внимания на чьи-то крики и просьбы срочно впустить. Кажется, весь мир исчезает для меня. И исчезает для него, судя по тому, с каким остервенением он расстёгивает на мне рубашку, практически вырывая пуговицы, с умопомрачительным жаром даря моей коже беспорядочные поцелуи, рассыпающиеся от шеи до торса. "Педофилия", — скажет кто-то. "Бушующая страсть и ошибки молодости", — отвечу я. Тем более, что дальше поцелуев тогда не зашло. То ли у Арса в мозгах что-то перещёлкнуло, то ли я был слишком напуган такой напористостью, то ли мы оба были недостаточно пьяны, чтобы зайти за край, но на обмене слюнями всё оборвалось. Зато потом всё было, как в сказочном сне. Как в лучшем ромкоме, снятом родом человеческим. Остатки лета мы провели вместе, исколесив всю Ленинградскую область вдоль и поперёк. Осенью, находясь в активном поиске вакансий после учёбы на филологическом и проходя по тысяче собеседований в день, Арс всё чаще приезжал на выходные во Всеволожск из Питера. Он любил говорить, а я любил слушать его, каждый раз погибая и возрождаясь, упиваясь его голосом с просачивающимися в него нотками хрипотцы, устроившись рядом с ним. Он мог часами рассуждать о французском, в котором я ничего не смыслил. Все мои знания в этой сфере ограничивались междометием "merci", услышанном в рекламе шоколада. Но он совсем не злился, по полочкам раскладывая мне самые элементарные штуки, а порой читал мне вслух - на французском, конечно. Дюма, Гюго, де Мопассан, Леблан... Их язык оживал, едва слетев с его губ, и я, не разбирая ни слова, видел перед собой пленительные образы, зовущие меня в неизведанный мир, полный секретов. И это было сравнимо для меня с самой чувственной в мире музыкой, льющейся на меня откуда-то сверху, прямо с небес. Ума не приложу, что он нашёл во мне - несуразном долговязом мальчике с чёлкой набекрень. В те годы я не нравился даже себе самому, не говоря уже о других людях. Но я готов был, распахнув двери и ставни, впустить его в свою жизнь. А он впускал меня в свою, делая каждый день моего существования по-настоящему особенным, а время, проведённое вместе, - бесценным. Он был пылким и нежным, серьёзным и смешливым, чутким и безбашенным, и я нуждался в нём так, как никогда и ни в ком. Я встречал его на железнодорожной станции, как преданный пёс, он приглашал меня выпить кофе и накручивал на пальцы мои волнистые волосы, поднимая моё лицо за подбородок и украдкой целуя, порождая во мне непреодолимое желание быть с ним. Всегда. Какие бы преграды ни вырастали на нашем пути. Но одна преграда всё-таки разбила в пух и прах наши общие мечты. А потом - и нас самих. Армия. После получения степени бакалавра Арсению долго не удавалось найти работу. А потому и откосить от армии не получилось. И тринадцатого октября он исчез. Из Всеволожска. И из моей жизни. И никакие мольбы не помогли - не мне тягаться с военкоматом. Но я ждал его. И свято верил, что мы осуществим все наши заветные планы и воссоединимся, навеки заключив друг друга в объятия, когда он вернётся из армии. Но из армии он вернулся... другим. Заносчивым, агрессивным, жестоким, обозлившимся на всю планету просто за то, что она крутится. И не стесняющимся пускать в ход кулаки в случае чего. Он ничего не говорил ни про саму службу, ни про артиллеристов, в число которых входил, ни про Сирию. Он ничего не говорил про горячие точки, но сам являлся одной сплошной горячей, раскалённой, обжигающей точкой, готовой вот-вот взорваться подобно атомной бомбе, простирающейся на километры ядерным грибом. Доармейский Арсений любил меня. Послеармейский Арсений любил меня бить. Прижимать к стене, сдавливая морщинистой, изрезанной шрамами рукой шею и перекрывая доступ кислороду, если что-то вдруг было ему не по нраву. Сыпать оскорблениями и проклятиями, бросать в меня вещи, разбивать тарелки и чашки, со свистом пролетающие прямо надо мной. Доармейский Арсений меня лечил. Послеармейский - убивал. Медленно, но верно, отравляя всё пространство вокруг нас двоих. Доармейский Арсений спокойно засыпал, утомлённо уронив голову на моё плечо. Послеармейский Арсений вскакивал посреди ночи в холодном поту и выл сквозь зубы, уткнувшись в подушку, думая, что я не слышу. Послеармейский Арсений сломался. Словно дешёвая китайская игрушка, из которой вылетела пружина, застопорив весь механизм. Словно раскрошившаяся кость, которая не срослась. Рядом с послеармейским Арсением стало невозможно жить. Я страдал от его поступков и его скотского отношения, но ещё больше страдал от того, что не в силах ничем ему помочь. Я намеревался полностью перекроить, изменить его, но проблема была в одном: он совершенно не хотел меняться. Его устраивало положение дел и мой статус "мальчика для битья". А я любил его так, что мирился с этим почти год, всё наивно надеясь спасти его от войны, которую он без устали вёл с самим собой. Но когда он так рассвирепел, что чуть не оторвал мне ногу, порываясь схватить меня, меня озарила внезапная догадка: это конец. Я больше ничего не мог для него сделать. И выход был только один - уйти. Умереть для него. Забыть обо всём, как о ночном кошмаре. Мне было семнадцать, когда пришлось перевестись в питерскую школу-интернат, оставив всё своё прошлое, включая дружбу и такую болезненную, неправильную, неудавшуюся любовь, пылиться в чёрном бездонном ящике. Я не возвращался домой даже на каникулы из страха встретиться с ним, зная, что отец наверняка обижается на меня за то, что я бросил их с Марусей в период, когда нам всем было чертовски тяжело. Особенно, когда умерла мама... — Анто-о-о-он! — голос сестры вырывает меня из глубокой прострации, и в следующую секунду я ощущаю, как меня обхватывают две ручонки. Дёргаю краешками губ в улыбке, оборачиваюсь к Марусе, подхватываю её, подбрасывая в воздух, и только сейчас замечаю, что сестрёнка вышла на улицу в одной тонкой кофточке. — Ну ты бы ещё майку надела! — возмущаюсь, опуская Марусю на землю, наслаждаясь теплотой её по-детски шалопутного взгляда, и чмокаю её в нос, со смехом наблюдая за тем, как та показательно морщится. — Куда выперлась в таком виде? — Не терпелось тебя обнять, — признаётся сестрёнка, и я таю, любезно, как истинный джентльмен, отдавая ей свою ветровку. Маруська делает реверанс, укутываясь в мою безразмерную чёрную куртку, в которой она больше похожа на дементора, чем на девятилетнего ребёнка. — Я в окно смотрела, увидела тебя, следила-следила, ждала, когда же уже домой пойдёшь. Ты тут уже тыщу лет стоишь, — она берёт меня за ладонь, ведя к подъезду. — Ну прямо уж-таки тыщу, — хихикаю в кулак, а Маруся надувает губы, злобно зыркнув исподлобья. — Не преувеличивай. Сестра только пыхтит, открыв дверь магнитным ключом, и пропускает меня вперёд себя, губя мой джентльменский образ. В подъезде воняет сигаретным дымом и разбросаны многочисленные бычки. Спасибо, что не шприцы. В те годы, когда я тут жил, всё было именно так. И начхать этим наркоманам было на то, что на одной лестничной площадке с ними живёт полицейский... Родная квартира встречает меня спёртым запахом старой мебели и едва-едва уловимыми нотками свежего хлеба с кабачковой икрой. Приветливо жму руку бате, вышедшему с кухни с полотенцем, обвёрнутым вокруг шеи, разуваюсь, украдкой следя за тем, как отец вытирает усы, испачканные в молоке, тыльной стороной ладони, и как Маруся стягивает свои кроссовки, бросая многозначительные взгляды на мой рюкзак, набухший от гостинцев, и усмехаюсь, скрывая смешок за покашливанием. Ждёт побрякушек, засранка. Тяну молнию на себя и подмечаю, как Маруська расцветает, тут же разглядев в рюкзаке новую куклу в блестящей упаковке. Такой же блестящей, как Марусины зелёные глаза, загоревшиеся непередаваемой эйфорией. — Мне?! — только и восклицает сестрёнка, будто не догадывается, что игрушка ну просто не может достаться кому-то кроме неё, и подаётся вперёд, норовя схватиться за куклу, но я, бросив на неё хитрый взгляд, отодвигаю переливающуюся перламутром коробку подальше от её рук загребущих, и Маруся огорчённо топает ногой. — Нет, мне, — прижимаю игрушку к груди, на что сестра, выдохнув с облегчением и быстро разгадав мои намерения, корчит мину, показав мне язык. Да, природного обаяния этой малютке точно не занимать - в этом деле она с лёгкостью обошла бы половину моих унылых бесхребетных одногруппников, которым явно недостаёт харизмы. — Смотри, специально с расчёской и бутылочкой купил. Буду тихими осенними вечерами играть в дочки-матери, — ещё крепче стискиваю коробку, но без колебаний поддаюсь, когда Маруся, нагло воспользовавшись моей добротой душевной, выхватывает куклу, тут же ускользнув к себе в комнату, сверкая пятками. — Никакой благодарности у современной молодёжи! — в шутку жалуюсь отцу, усевшись за кухонный стол, и в голос смеюсь, когда из другой части до нас долетает оглушающее: "Спасибо, Тош!" Батя копошится у плиты, помешивая уху, и я ощущаю укол совести за то, что слоняюсь без дела. Мало того, что фактически кинул их с Марусей шесть лет назад, так ещё и явился, как в гости. Как в отель с рестораном. Отцовская спина напряжена и сильно сгорблена, словно он несёт на ней какую-то тяжкую ношу. Хотя, в какой-то степени, это правда. — Помочь? — откладываю телефон на край стола, освобождая руки. Батя едва заметно кивает, не отвлекаясь от дела, даже коротким взглядом меня не одаривая, - издержки профессии. Тут же споласкиваю руки и принимаюсь за нарезку салата, яро игнорируя повисшую в воздухе неловкость, впрочем, ожидаемую. Мы не виделись аж с мая. Всё лето я провёл в редакции, в поте лица работая если не на благо человечества, то на своё собственное и на благо своей семьи, в попытке скопить побольше деньжат, дабы оплатить свою съёмную хату и периодически переводить папе на счёт солидные суммы, чтобы он мог чаще, чем раз в месяц, себе окуней и трески прикупить, а Маруське - платьишек. — Как в отделе дела? — нарушаю затянувшуюся паузу, открывая банку с зелёным горошком и вываливая её содержимое в пластиковую миску, перемешивая с остальными ингредиентами. Отец томно вздыхает. — Да как дела, как дела... Рассказывать-то особо нечего. Раскрыли пару мелких преступлений за последнюю неделю, незначительных совсем, — сообщает на одном дыхании, привыкший к полицейским рапортам, и вдруг становится менее сосредоточенным и серьёзным, улыбаясь в усы, и я мгновенно успокаиваюсь, внутренне радуясь, что между нами всё же раскинулся мост, восстановив узы такой зыбкой, ослабевшей детско-родительской связи. — Такой бред, Тош. Ей-Богу. Тётка одна примчалась к нам, как ракета, орёт, мол, обокрали меня, спасайте, люди добрые. Спрашиваю потерпевшую, сколько украли у неё. Лепечет шо-то бессвязное, ручищами своими машет, сорокет, говорит. На серванте в коробочке лежали - а тут нате, ничегошеньки нет, ни копеечки. Ревёт белугой, никого не подозревает, кроме мужа своего, мол, давно на спиннинги заглядывался, мразота, но ей не признаётся, — заинтригованно внимаю батиному рассказу, периодически дёргая уголками губ, и, чересчур увлёкшись, не сразу замечаю, что слишком тонко настрогал несчастную морковку, превратив рыжий овощ в липкую кашицу. — Мы - в их квартиру, к мужу, тот - будто бы и не при делах, морда такая виноватая, чуть не плачет. Не брал, говорит, совсем сбрендила, что ли, - копов приводить? — впервые слышу, как отец описывает произошедшее в таких красках, у меня в голове чуть ли не экранизация появляется. Мысленно ликую, что смог его - вечно такого мрачного, серьёзного, женатого на своей не менее серьёзной работе - расшевелить, а батя тем временем продолжает: — Мы всех в подъезде опросили: никто ничего не знает, воришек в глаза не видели и ничего подозрительного не наблюдали. Возвращаемся с Локотниковой - ты её знаешь, Лариса Пална, следователь - в квартиру с пустыми руками, уже собираемся сообщить, что, мол, ничего не нарыли. И тут глаза бросаю на мопса ихнего - а он купюру пятитысячную дожёвывает. А зенки такие дикие, но бесстыдные, будто и отношения никакого к этой истории не имеет... Громко прыскаю, подавившись солёным огурцом, которым так опрометчиво вздумал полакомиться во время батиного рассказа, и, прочистив горло, заливаюсь хохотом, только и роняя: — Неожиданная развязка... Главное, что злодей найден. Сколько ему светит? Административка? Уголовка? Получится выйти по УДО? — Два года условно, — тут же подхватив мой задорный настрой, шутит батя, попутно протирая рюмки, и я улыбаюсь ему в ответ, чувствуя, как сердце освобождается от оков. И как я только мог решить, что мы давно потеряли друг друга?.. Семья - она и есть семья. Тёплая, принимающая и понимающая. Возвратись в отчий дом хоть спустя столетие - тебя всё равно встретят с хлебом и солью, согрев настоящей любовью. Лыблюсь, наверное, секунд десять, и, скорее всего, со стороны я сейчас слишком сильно похож на дурачка. Но улыбка тут же сползает с губ, когда я слышу отдающийся эхом по всей квартире звонок в дверь, означающий только одно: скоро здесь будет толпа не слишком трезвого народа. Отец тоже насупливается, нахмуривается, спешно вытирает полотенцем мокро-грязные пальцы и уходит в коридор, пропадая там на какое-то время. Только и различаю в общем гуле: «Проходите в зал, скоро всё принесу». И мысленно уговариваю, уговариваю, уговариваю себя выйти поздороваться с гостями, но вместо этого только наворачиваю круги по кухне, пялясь в пол. — Антон, — батя появляется слишком резко, буквально из ниоткуда, и я даже шугаюсь, притормозив, — я пойду на стол накрою. Открой пока вино, пожалуйста, вон там, снизу, — он указывает мне на старенький шкаф, и я только мотаю головой в знак того, что выполню просьбу. Он снова удаляется, шаркая тапочками по линолеуму, а я с трудом разыскиваю в ящике штопор и не без отвращения смотрю на бутылку дешёвого алкоголя. Пробка поддаётся быстро, легко, и через секунду мне удаётся унюхать кисловатый аромат вишни, от которого меня чуть ли наизнанку не выворачивает. И ведь явно заставят из вежливости и уважения к маме выпить!.. Всё-таки покидаю своё надёжное убежище, сразу же натыкаясь взглядом на людей, которых не хотел бы здесь видеть. Соседи, кажущиеся мне не слишком приятными личностями, наша двоюродная тётка со своим узколобым, аморфным мужем и парочка маминых коллег, которым здесь и самим, похоже, не особо комфортно, - чудо, что среди этого сброда вообще затесался хоть кто-то адекватный. Сочувственно поджимаю губы, встречаясь взором с последними, и те так же сочувственно поджимают губы мне в ответ. Отлично. Контакт установлен. Мне даже их чисто по-человечески жаль: им здесь не место, а не прийти - не могли. — Ёб твою мать, Тоха, как вымахал! — дядя Гена - сосед с верхнего этажа, уже явно поддатый - через весь стол протягивает мне для рукопожатия свою потную мясистую ладонь, и я жму её, в глубине души мечтая сквозь землю провалиться: мало того, что я этого мужика видеть не желаю, так он ещё и позволяет себе матом ругаться, зная, что Маруся где-то совсем рядом. — Забыл про своих, шо ли? Не вижу тебя в наших краях… — Работа, учёба, практика, вот не остаётся времени… — отвечаю сдержанно, сухо, подальше отодвигая от себя рюмку, "заботливо" придвинутую ко мне двоюродной тёткой. — Андрюх, сын-то у тебя занятой, охуеть не встать, — произносит дядя Гена с такой противной интонацией, что мне охота опрокинуть на него что-нибудь - например, ни в чём не повинный стол, но я только сижу и молюсь, чтобы сестрёнка была занята игрой со своей куклой. Не для её ушей все эти мерзкие, похабные разговоры. — Смотри, Тоха, — обращается ко мне, и я с трудом перевожу на него глаза, — на родню-то не забивай уж. Повезло тебе ещё. Мамка-то померла, хоть папка остался, — сжимаю руки в кулаки, еле сдерживая себя, чтобы не сорваться и не выкинуть его из квартиры к чёртовой матери. Батя рядом с ним лишь с глубочайшим сожалением жмёт плечами, мол, прости, сын, не мог их не позвать на поминки - всю плешь бы проели. — А вот не станет папки - и по миру пойдёшь вместе с сестрой. Прослеживаю за отцом, который от таких заявлений чуть вилку не роняет, и поражаюсь его выдержке, хотя и понимаю: профессия у него такая, привык самообладание сохранять. Ковыряюсь сначала в оливье, потом - в рыбе с гречкой. Аппетита - ноль, хотя желудок пуст ещё с утра. Сегодня, блять, какой-то проклятый день. То встречи неожиданные, то люди отвратительные. Папа одним взглядом просит меня: "Съешь хоть немного", — но я лишь отворачиваюсь, всем своим видом демонстрируя, что им всем здесь не место. Проникаюсь уважением только маминым коллегам, которые в основном сидят молча, лишь изредка поминая её каким-то добрым словцом. Отключаюсь, не уделяя особого внимания сплетням и пьяным беседам, и бездумно пихаю в рот гречку, не чувствуя вкуса. Вернусь сегодня в Питер и пойду в клуб. Всё. Я заебался. Верчусь-верчусь, как белка в колесе, глушу эмоции, а сам нуждаюсь в ослаблении этого поводка, на который сам же себя и посадил. Я заслужил этот отдых, как никто другой, чёрт возьми. Утопаю в своих раздумьях и, к моему сожалению, так некстати улавливаю: — Маринка пьянь пьянью была... — И не говори, Саш. Не человек её погубил - змий. Зелёный змий... Хочу уебать сразу всем в этой комнате, кроме отца. И мужикам этим недалеким, и женщинам назойливым, у которых язык за зубами не держится. Но с мужиками лучше не связываться от греха подальше, сил не хватит, а женщин бить нельзя - мама говорила. Но знаешь, мам, если бы ты их сейчас слышала, ты бы сама захотела прописать им промеж глаз. Прости их. Они не думают, что несут. Злюсь до такой степени, что грубо бросаю на край тарелки последнюю рыбную кость и, выпрямляясь, удаляюсь в другую комнату, сопровождаемый участливым папиным взором. Мысли гудят в голове, как осиный рой, вьют гнездо, бьются об стенки этой и без того раздроблённой черепной коробки, и я почти рычу, заходя к Марусе. Да как они вообще смеют называть её пьяницей! Да кто они такие, чтобы судить такого прекрасного и светлого человека, как моя мама, за несколько не самых удачных кутежей?! Да, она могла иногда переборщить, но это случалось крайне редко. А они... Сидят здесь, ёбаные святоши, с пойлом в глотке, треплются, аж слюной исходят, так, что смотреть нереально - блевать хочется. Шесть лет прошло с её смерти, а песня всё та же. Всё та же избитая шарманка из года в год на каждых поминках. И ведь все из них, все до единого, осведомлены о том, что её зарезал ножом какой-то урод. А ведь она даже не была в состоянии алкогольного опьянения в тот момент... Маруся растерянно отшатывается от меня, выпустив аккуратно причёсанную куклу из ручонок. Ощущаю, что кожа у меня горит, плавится, едва ли не дымится. Дотронься сырым пальцем - и пар пойдёт. — Что случилось? Ты весь бледный. С пятнами на лице... — она подползает ко мне, кладёт ладошки мне на щёки, и я мгновенно остываю. Утихаю, обуздав свой гнев. Вместо ответа только благодарно целую её в лоб, различаю в тишине, нарушаемой чужими пьяными голосами, стук её маленького, но такого чуткого сердечка, и чувствую, как она прижимается ко мне. Крепко. По-сестрински. Обвивает шею, словно показывая, что она этого незнакомого омерзительного общества и сама боится. Просто не признаётся. Храбрая. — Тош, — она отстраняется. Садится в позу йога, предварительно положив куклу на полку. И глядит так деловито, строго, не по-детски совершенно. — М? — одна лишь вымученная буква даётся мне тяжело под таким натиском проницательных зелёных глаз. Ложусь на пол, вытягиваясь, и зажмуриваюсь. Желание сходить в клуб растёт в геометрической прогрессии. — Кто такой пьянь? — невесело усмехаюсь такому наивному вопросу и позволяю Маруське улечься рядом. — И кто все эти люди? Почему они вспоминают маму, а сама мама не приходит? Каждый раз поражаюсь, когда она расспрашивает меня о чём-то таком. Она-то маму и помнить не должна, всё-таки потеряла её в трёхлетнем возрасте, будучи совсем крохой. Ощущаю её взор на себе. Он почти испепеляет меня - такой острый, пристальный, и мне становится больно дышать. — Мама на небе, — произношу торопливым, глухим шёпотом, хоть и знаю, что Марусю такой ответ не устроит. И в курсе я, что психологи советуют знакомить ребёнка со смертью в возрасте от шести до девяти лет, но у меня язык не поворачивается. Да и как сестре объяснить, если даже я сам уже долгие годы не могу осознать и сказать вслух: "Мама умерла. Она больше никогда не придёт". Добрые сказки выдумывать гораздо легче. — У неё важная миссия - разгонять облака, чтобы дожди шли как можно реже. Словно опровергая мои слова, небо над Всеволожском разражается внезапным бурным ливнем, небо затягивает тучами, и молчаливая комната, пропахшая нашей общей безнадёгой, погружается в прохладный полумрак. Маруся, растянувшаяся рядом со мной, приподнимается на локтях, запрокинув голову, устремляя немигающий пристальный взгляд в сторону окна, словно пытаясь разорвать эту стену из воды, и прислушивается к беспорядочному стуку капель по подоконнику. — Последнее время они идут постоянно... — Перед осенью даже такие мощные маги, как мама, бессильны, — поясняю, ни на секунду не задумавшись, и быстро-быстро смаргиваю непрошенные слёзы, выступившие в уголках глаз от внутренней горечи. В такой темени Маруся вряд ли бы что-то заметила, но мне надо быть сильным хотя бы для неё. Придёт нужное время, и она сама всё поймёт. Прочувствует. Очнётся от этого сна. Пока я в состоянии защитить её от жуткой правды, она в безопасности. Сестра больше ничего не говорит. Только, кажется, смирившись с тем, что ничего нового от меня не выпытает, вновь укладывается со мной плечом к плечу, кладёт голову мне на грудь, приобнимая, и у меня зарождается смутное чувство, что она как никто другой понимает, что к чему. Понимает, что такое потери, что такое смерть и что такое убийства, - не в коконе же живёт, в конце концов. И по телевизору это всё слышит, и от отца - из отдела и не такие истории ненароком принесёшь. Да и в школе дети что только не обсуждают. Глажу её по голове, перебирая пальцами её русые волосы - в тон моим, и беззвучно хмыкаю, услыхав мерное посапывание. — Всё у нас будет хорошо, Марусь, — обещаю я ей одними губами и через пару минут тоже вырубаюсь от морального и физического истощения.

***

Приехав в Питер, закидываю опустевший рюкзак в такую же пустую съёмную хату, меняю ветровку на кожанку - первую насквозь вымочил непрекращающийся дождь, от которого не удалось спастись даже под зонтиком. Возомнив себя строгим критиком, оцениваю себя в зеркале, и смеюсь. Неужели я катился в метро вот так - как мокрая, облезлая собака?.. Ерошу прилизанную чёлку, долго выбираю обувь, остановившись, наконец, на мартинсах - в такую погодку самое то, и без колебаний вызываю такси к какому-то клубу-бару на Думской. Напиться до беспамятства совесть и трезвый рассудок не позволят. Завтра, конечно, выходной, но я хочу просто оттянуться. И не более. Ливень только усиливается, и я искренне радуюсь тому, что не плетусь под дождём, укромно расположившись на сиденье рядом с водителем. Молодой парень, очевидно, мой ровесник, лишь изредка интересуется какими-то совершенно скучными подробностями моей жизни, и, когда я покидаю салон, я чувствую спиной его завистливый взгляд. Ещё бы - вечер пятницы, а он по городу катается, безвольно развозя таких трезвых, как я, и таких пьяных, как девушки, чуть ли не босиком выкатившиеся из клуба и истерически ржущие на всю улицу. — Не переживай, братишка, будут и на твоём веку тусовки, — он грустно кивает и через мгновение уже срывается с места, и я догадываюсь: уж очень ему не хотелось ехать с этими бухущими в хлам красотками, которых мотает из стороны в сторону. Химчистка нынче дорого обходится... Спускаюсь в подвальное помещение, и после уличной темноты свет, бьющий по зрению, кажется непривычным, почти болезненным. А грохот музыки даже близко не сравним с гулом автомобилей на Невском. Присаживаюсь за барную стойку, здороваясь с барменом, словно со старым знакомым, и заказываю себе первый попавшийся пунш, медленно потягивая напиток и наблюдая за дёргающимся под басы людишками, которые в моих ещё незамутнённых алкоголем глазах выглядят как-то нелепо и забавно. Анализирую их движения, поведение, спонтанные поцелуи и обжимания, от которых меня бросает в жар. Такое впечатление, будто я случайно отодвинул занавеску, проникнув в чью-то личную, слишком интимную жизнь. Уже собираюсь заказать себе ещё чего-нибудь, хотя и не желаю уподобляться остальным тусовщикам, как невысокая кареглазая официантка, подскочившая ко мне, обрывает меня на полуслове, обращаясь к бармену: — Кость, налей этому молодому человеку "Пина Колады", — она переводит на меня свой уверенный, дерзкий взор, и я тут же теряюсь, не соображая, что происходит. — Это вам от анонимного поклонника, — она указывает куда-то к VIP-столам, но из-за танцующей толпы, приглушённого освещения и ярких бликов разноцветных прожекторов я не могу разглядеть ни зги. Всё ещё поражённый, только согласно мотаю головой, и тут же окончательно расслабляюсь, ощущая на языке вкус белого рома. Обожаю "Пина Коладу". Хорошие нынче пошли анонимные поклонники - на раз-два разгадывают твои предпочтения, даже и рассказывать о себе ничего не приходится. Схавала, жизнь? Схавал, Попов? Видишь? У меня уже тайные воздыхатели появились, я и без тебя прекрасно проживу... Алкоголь окутывает мои глаза сладкой дымкой. Опутывает тело сетями, нежно и, чёрт возьми, так приятно стягивая, заставляя хотеть большего. Растекается по венам и артериям. И я отдаюсь ему полностью, даже не удивляясь, когда мне наливают ещё один напиток за счёт моего секретного ухажёра. Боже, как же хорошо! Впервые за столько времени! Голова очищается, все мысли, весь негатив выходит из меня с каждым битом и световым проблеском, с каждым жадным глотком. Держу пари, что сегодняшней ночью я буду видеть самые упоительные сны. Больше никаких кошмаров, связанных с Арсением, больше никаких кошмаров... — Не могу следить за тобой издалека, это то ещё испытание, Тош, позволь присоединиться? — различаю за спиной подозрительно знакомый голос и вмиг трезвею, неуклюже развернувшись на барном стуле и с трудом сохранив сидячее положение. Даже если бы не был пьян, пришлось бы попотеть, чтобы не упасть. Сердито пялюсь на возникшего перед собой темноволосого человека, в голубых глазах которого отражается красочный луч софита, и с поразительной для моей кондиции силой отталкиваю его от себя, приготовившись бежать. Сердце скачет, как бешеное, где-то у рёбер, с каждым ударом опускаясь всё ближе к пяткам. Чувствую внутри себя каждый его аномальный импульс. — Почему ты везде?! Почему?! Отстань от меня! Не трогай! — ноги заплетаются, язык - тоже, не подчиняясь мне, но я всё-таки нахожу энергию где-то в недрах и вырываю свою руку из его цепкой хватки, когда он настигает меня. И вдруг останавливаюсь, застывая статуей. Потому что Арсений проводит пальцами по моим ключицам, и я чувствую его прикосновения даже через футболку, и блаженно прикрываю глаза, растворяясь в этих ласковых касаниях. — Блять, за что мне ты? — произношу уже на тон тише, неуверенный в том, что он вообще различит звуки моего голоса в громе музыки. Открываю глаза, наткнувшись на его самодовольную ухмылку, зная, что выгляжу как жалкая шавка, лающая на статного добермана. — Ну за что ж ты так со своим анонимным поклонником?.. — облизывает меня взглядом, а я почти скулю от безысходности. Идиот! Вот откуда "Пина Колада"! Только он знает, какие коктейли я предпочитаю. Впервые раздражаюсь тому, что за шесть лет мои вкусовые привычки почти не поменялись. Хотя вряд ли это могло бы защитить меня от этого человека... — Если ты считаешь, что я собираюсь с тобой спать, то ты глубоко заблуждаешься, — произношу настолько твёрдо, насколько позволяет поплывший от алкоголя, севший от паники, дрожащий от мандража голос. И не знаю, кого я обманываю, - себя или его. Я пиздец, как хочу его. Потому что Арсений - демон-искуситель. Потому что ни одна девчонка, ни один парень - никто не смог дать мне того, что когда-то давал он. Моя кожа помнит его "от" и "до". Каждый его отпечаток. Каждый его след. Меня тянет к нему, невыразимо, неодолимо тянет. Но здесь нет любви. Здесь нет ничего, кроме плотской жажды. Он, кажется, мою гнусную ложь раскрывает в два счёта. — Да неужели? Хмыкает. Шепчет мне в ухо так напыщенно. Грубо. С вызовом. Так нахально и развязно, что мне сносит крышу, и я хватаю его за грудки, впиваясь в его губы горячим, остервенелым, требовательным поцелуем. Он не заставляет себя ждать - проталкивает язык мне в рот, хватает меня за загривок, оттягивая спутанные волосы проворными пальцами, вынуждая меня протяжно застонать от возбуждения и удовольствия, и гортанно рычит с таким огнём, с таким неукротимым пожаром, что мурашки незамедлительно покрывают всё моё тело: — Пойдём-ка спрячемся от лишних глаз. Я тащусь за ним, как безвольная кукла, как марионетка, к своему стыду даже не вспоминая о том, что клялся себе не напиваться, как скотина, и ни при каких обстоятельствах не связываться с Поповым, который в прошлом оставил мне рваные раны таких космических размеров, что излечить их не помогают ни зелёнка, ни йод, ни пластыри, ни операции, ни обезбол, ни морфий. Я не думаю ни о чём. Сознание отключается, прячется в бункере, вывесив на поверхность развевающийся на ветру разорванный в клочья белый флаг. Его губы и нетерпеливые руки сводят меня с ума. Зачаровывают. Подталкивают меня, такого ведомого, такого податливого, такого разгорячённого, подписать сделку с Сатаной, истинное имя которому - Арсений. "Бушующая страсть и ошибки молодости?" — наученный опытом, со знанием дела спросит кто-то. "Полный беспросветный пиздец", — кратко отвечу я.