you’re my drug, boy!

      Наша комната напоминала старую ванную, в данный момент наспех переделанную под «клинику»: кафель весь в трещинах, пластиковый стул, аптечка. В воздухе висел тягучий коктейль из антисептика и сигарет. Из колонки на полу шипело берлинское хард-техно: монотонный, как дрель кик-драм, будто кто-то методично долбил по ржавой трубе в соседней квартире. — Ты уверен? — Конечно. Только давай побыстрее, пока не передумал. — Быть больно не должно… Наверное, — по лицу Сикбоя расползлась улыбка.       Недавно Саймон Дэвид Уильямсон возомнил себя пирсинг-мастером — то что ему нравится колоть разных людей иглой никого не удивило. Единственной добровольной жертвой стал я: согласился под кайфом, а сейчас давать заднюю было поздно. — Дунь, будет легче.       Я дунул.       Сикбой промыл сосок антисептиком, отметил маркером точку. Кожа была натянута, будто собиралась лопнуть. На ней проступали тонкие сосуды — как корни, пробившиеся сквозь бетон. Игла вошла в плоть с тихим хрустящим звуком, который перебил даже натужное техно. На секунду в голове воцарилась абсолютная, оглушительная тишина, а потом звук вернулся — уже не из колонок, а изнутри: пульсирующая, совпадающая с сердцебиением волна низкочастотного гудения. Меня начинало накрывать       Я посмотрел вниз. Коснулся — чуть дёрнулся от боли. Тут же меня прошибло как от удара электротоком. Я машинально свел ноги вместе, чтобы скрыть стояк. — Больно? — радостно спросил Сикбой, в своем садистском удовольствии, не замечающий мой перформанс. — Нормас, — я перевел дух.       Сикбой к тому времени уже успел смотаться к холодильнику и обратно. и достал две бутылки холодного пива. Я инстинктивно облизнул губы. — Будешь? — он протянул бутылку мне и указал на диван.       Я принял его жест доброй воли и поплелся к дивану. Соски до сих пор болели, я рухнул на диван и закрыл глаза откинувшись на спинку. берлинское хард-техно резонировало где-то в глубине черепа, рассыпаясь на глитчевые импульсы, которые проходили по позвоночнику, как разряды статики. четкий 4/4 бит расползся, превратившись в хаотичный пульс — то учащенный, как после пробежки, то пропадающий в белой шумовой пелене. я не мог понять, где заканчивается музыка и начинается шум крови в висках. прошло полчаса, или, может, час, или, может, несколько секунд, перед тем, как я снова открыл глаза. сикбоя я обнаружил на коленях — хочу отсосать тебе член я рассмеялся. не потому что это заявление показалось мне больно смешным, напротив — оно казалось мне невероятно невероятно интересным. Забавно было, какие сценарии, мне подкидывает моя больная фантазия. сикбой расстегнул мою ширинку. я снова рассмеялся, но тут же было осажен, почувствовав прикосновение его руки к стволу. меня       все не отпускало             под берлинское хард-техно я застонал в голос, когда его губы сомкнулись на головке и рвано подался тазом навстречу и закатил глаза, когда он взял на всю длину. горло сомкнулось вокруг члена спазмирующим, влажным рефлексом, не оставляя воздуха. каждый его толчок отдавался ноющей, сладкой болью в свежепроколотом соске. Два источника пульсации — в паху и на груди — начали мигать вразнобой, как аварийные маячки, и мне снова, отчаянно, захотелось их синхронизировать меня все это сводило с ума: резкий кислотный бит накладывался на медленные дразнящие движения головы саймона и голова трещала от этого вселенского диссонанса. больше всего на свете я сейчас хотел, чтобы они синхронизировались.        чтобы ритм стал одинаковым.             чтобы достигся катарсис.                    чтобы инь соединилось в янь. Я не заметил с какой силой моя кисть схватилась за выжженные дешевым осветлителем волосы. Еще немного. Еще немного, и они синхронизируются, ритм станет одинаковым, достигнется катарсис и инь соединится в янь. часть моего мозга, холодная и отстраненная, как хирург, наблюдала за процессом: вот слюна блестит на губах у Сикбоя в свете неона, вот моя рука судорожно вцепилась в его волосы, вот по его виску скатывается капля пота, растворяясь в дешевом окрашивании. Это было красиво, мерзко и по-научному интересно Этот бит превращал романтический минет в грубый наркоманский фейсфак, но я был слишком занят синхронизацией ритма чтобы это заметить. В его движениях иногда, на долю секунды, проскальзывала какая-то неуместная, почти нежная старательность — как будто он пил дорогой чай из хрупкой фарфоровой чашки. А потом глитч в музыке обрывал это, и он снова начинал работать челюстью с тупым, механическим усердием уборщицы, отскребающей прилипшую жвачку горло сжимается вокруг члена и от кайфа у меня глубоко закатились глаза. Бесконечное количество времени прошло до того момента, как ритм стал одинаковым. Достигся катарсис. Инь соединилось в янь. Я чувствовал каждый гормон, который мозг выплескивал в тело и когда каждый из них достиг кончиков пальцев, мое тело обмякло. Впервые я посмотрел на Сикбоя. Он выглядел как шлюха из немецкого порно прошлого десятилетия. Лицо красное и мокрое от пота, волосы прилипли ко лбу. Он попытался отдышаться, закашлялся. На мгновение мне показалось — чеки его задрожали, вот-вот вырвет. Он взглянул на меня. Глаза, черные как две зияющие дыры сверкали от слез. Я нашел это невероятно невероятно красивым. Он сплюнул в сторону кафельного пола. Густо, мутно. Потом провел тыльной стороной ладони по рту, размазав слюну по щеке. Запах теперь был сложным: пот, секс, железо крови из свежей ранки на соске, пиво и все тот же едкий антисептик меня начало отпускать И в этот самый миг ритм стал одинаковым. Не в колонках — там все так же неслось адское техно. А во мне. Бит пульса, бит музыки, спазматические сокращения тела — все сошлось в одну точку, в один оглушительный аккорд тишины, который длился вечность. берлинское техно остановилось. — Черт, кассету заело