Майор Гром: Особо опасна

— Да, — Ольга прижимает к уху телефон, запирает дверь, активирует сигнализацию, кидает ключи на комод, стаскивает мокрые кроссовки. — Какие новости, Серëж? — Завтра нужно в «Радугу», — сообщает Разумовский, и далее разражается длинной объяснительной тирадой, почему это, в очередной раз, так важно. Волковой ни капли не интересно. — Возьми Артëма, — коротко отрубает она, вешая на плечики дублёнку-авиаторку. — Он прекрасно справляется с твоей охраной. — Должна поехать ты! — мгновенно отвечает Сергей, будто ждал отказа. Собственно, почему ему не ждать: он прекрасно знает, насколько Ольга ненавидит все эти благотворительные поездки, и каждый раз пытается убедить её в необходимости подобных. Обычно он подстраивает график под график Волковой, у той выходные, как правило, в пятницу и субботу, или только в пятницу, но здесь вышла накладка: уступать завтрашний день свободы от забот, вопреки привычке, она не собирается. — Должны приехать оба выпускника! — Прекрасная идея, — язвительно отзывается девушка. — Но, во-первых, завтра у меня выходной, и я в душе не ебу, когда в последний раз выходных было два, хорошо, если в этом году, а во-вторых — я сегодня была в клубе, и завтра, судя по всему, у меня будут синяки на всё ебало! Она раздражëнно выдыхает. Разумовский совершенно не обязан терпеть её срывы — ни как друг, ни, тем более, как начальник. Она бы себя давно уволила, за любой подобный срыв её подчинённые лишаются места. — В общем, — добавляет она уже спокойнее, — я настаиваю на кандидатуре Артёма. Я была настроена на выходной, поэтому завтра вряд ли буду в рабочем состоянии. В понедельник буду готова торговать таблом хоть на первую полосу. Лучше скажи, какая муха укусила Ленинидовну, что они перенесли встречу? Серëжа тяжело вздыхает. — Понятия не имею. Ты точно не травмировалась? — Абсолютно точно, даже нокаута не было, — отзывается девушка, шлëпая босыми ногами по полу, благо, он с подогревом. Она лениво вытаскивает из холодильника контейнер с ненавистным творогом, щёлкает выключателем чайника, кидает в кружку пакетик. — Мы, кстати, наконец-таки пообщались. Разумовский хихикает, словно девочка-подросток. — С тем ментом? — С тем сотрудником полиции, да, — поправляет его Ольга. — Я пожру, ок? — Не чавкай громко только, Волч, — ржëт Серёга. — И как он? — Ну как, как, — девушка загребает в ложку творог и глотает, не жуя. Жевать там нечего: заранее размят и залит йогуртом. Для привыкшей к любой дряни Ольги — вполне терпимо, хоть и задолбало в края каждый вечер после тренировки жрать одно и то же. — Хороший мужик. Серьёзный. Основательный. Мне нравится. Волкова даже может представить, как на противоположном конце города друг закатил глаза. — Будто про кандидата в СБ говоришь! — укоризненно отчитывает её Сергей. Волковой, в общем-то, нечего больше сказать. С Игорем они и вправду довольно душевно побеседовали: он даже согласился, чтобы Ольга подкинула его до дома. Ну, вернее, до ближайшей к дому палатки с шавухой. Пока ехали, успели и подтвердить собранные друг на друга сведения — в случае Волковой этим занимался Серëжа, в случае Грома — источники Волкова уточнять не стала, и побеседовать о детстве, и даже поделиться парой баек из юности. В целом, ничего интересного друг другу они не сказали: Ольга пыталась вспомнить хоть что-то хорошее, но вспоминались только родители — не вовремя заиграла «Ария судьи» — да секции бокса и каратэ. Внезапно выяснилось, что на каких-то спортивных сборах они могли и пересечься, но кто ж вспомнит за давностью лет, тем более, Волкова, по идее, совсем малышнëй была. С «Радугой» не связано ни одного хорошего воспоминания: серые казённые куртки, туповатые соседки по спальне, агрессивные пацаны, от которых приходилось то защищать Серëжу, то отбиваться самой, и на какие-никакие занятия Волкова попала лишь потому, что считалась агрессивной. Руководство считало, что пусть девчонка выпускает агрессию либо на ринге, либо на татами, глядишь, и получится вторая Рагозина. На прощание обменялись номерами, скормили полшавермы какой-то прикормленной Игорем клокастой дворняге, и, в целом, на том и закончили. — То ли он туповат, то ли слишком стеснительный, то ли, как женщина, я его не сильно интересую, — жалуется девушка, засовывая контейнер в посудомоечную машину. — В общем, этот гений пожелал мне хороших выходных и попрощался до следующей пятницы. — Ну, Волч, — смеётся Разумовский, — к туповатым тебе не привыкать после твоего первого… — Но-но, он был кандидатом исторических наук, — морщится Ольга. — И давай сейчас не будем об этом? Волкова залезает под футболку и скребëт ногтями надпись «с тобой любовь» арабской вязью под сердцем: эту татуировку она набила, когда вернулась из командировки. Не то, чтобы ей не хватало подобных памятных сувениров от бывшего: временами, особенно перед дождëм, начинало ныть пулевое ранение в голень, полученное от Вадима при таких обстоятельствах, которые откровенно не хотелось вспоминать лишний раз. Напротив, надпись появилась будто вопреки отвратительному разрыву: оказавшись в Питере, Волкова словно проснулась от многолетнего вязкого кошмара и задышала полной грудью. В лёгкие врывался ветер с Невы, а не раскалённый воздух пустыни, поскрипывающий песком на зубах, в Летнем саду на деревьях распускались первые клейкие листочки, чахоточное, рахитное петербургское солнце отражалось в рябящей воде каналов, и казалось, что теперь-то жизнь начинается заново… Но вместо новой жизни начались кошмары. Из темноты под сомкнутыми веками на Ольгу осуждающе смотрели навсегда остекленевшие глаза Мухи. Муха была старше — наверное, лет на двадцать, и о прошлом своём не распространялась никогда. На все расспросы — работала на работе, получала зарплату, какую — уже неважно, Поварëшка, нехер делать, раз вопросы дебильные задаëшь? Так пойди, дежурным помоги! Ждëт хоть кто? Вернëшься — пацана найди, ну что такое, третий десяток девке, а она ещё не… От Мухи осталась только башка. Светлые волосы слиплись и побурели от крови. Тело так и не нашли, осталось где-то под Дамаском. Ещё снился Шурик. Колонна, засада, джипы, перестрелка, кровавая бойня… Только вот Шурик с внезапной нелепой синей чëлкой остаётся лежать в песке. Снилась Лада. Живая и весëлая, загорелая в бронзу, с облупившейся кожей на носу, с автоматом, повязывающая арафатку. Лады не стало первой. Психотерапевт говорил, что Волкова не должна ощущать вину за то, что все девчонки погибли, а она вернулась из пекла. Рассказывал что-то про ПТСР, советовал психиатра с какими-то чудо-таблетками, но Ольга не была готова доверять свой рассудок людям в белых халатах. Серый её решение поддерживал — у него тоже был, мягко говоря, не самый позитивный опыт. Неделю за неделей, каждую пятницу Волкова ездила на Крестовский остров, находила нужное здание, где снимался кабинет, устраивалась в мягком кресле и бесконечно говорила. Временами кричала и материлась, временами плакала, временами — откровенно блевала в благоразумно подставленное ведро. Кошмары никуда, к сожалению, не ушли, но посещать стали реже. После сеансов Ольга сидела у фонтана в Приморском парке Победы, пустыми глазами уставившись на гуляющих вокруг людей. Ей казалось, что всё это — гуляющие, целующиеся парочки, семьи с детишками, желающими непременно прокатиться на каждом аттракционе «Диво-Острова», смеющиеся девушки со сладкой ватой и мороженым — никогда не станет её жизнью. Она уже поломанная, неправильная, отработанный материал. Не для тебя придëт весна, не для тебя Дон разольëтся, как говорится. Так вышло, что в один из этих дней рядом оказался Зорин, один из бывших однокурсников Волковой, ещё из ВМА. Непонятно, как он её узнал — потому что сама Ольга в жизни не признала бы в уверенном, стильном молодом человеке того долговязого и нескладного курсанта, каким он был, когда Волкова забирала документы. С Андреем не вышло ничего, да и, в целом, не стоило даже пытаться. Слишком свежи были воспоминания о Драконе, да и ночные кошмары стали непозволительной роскошью: Зорину нужно было рано вставать на дежурство. Из него получился первоклассный хирург, а из Волковой — только гора покорëженных обломков. Зорин не мог дать ей того, что она хотела. Не мог дать того, что ей было нужно. Зато благодаря Андрею в жизни Ольги появился зал Игната, и теперь каждую пятницу после терапии она ездила делать то, что умела: бить. Бить она не только умела, но и любила. Любила, как удар отдаётся в руку — ну, или ногу, как придëтся. Любила смотреть, как кто-то покидает клуб, отмеченный ей. Любила, когда кто-то хрипит, харкает кровью, утирает нос, выплëвывает зубы на асфальт. Любила, когда просят пощады. И Волкова никому не признается, что когда-то лиловые синяки были на её бронзовой коже. Что её руки выкручивали так, что ещё немного — и вывих. Что её таскали за волосы и лупили, пока не заплачет, не попросит прощения, не взмолится о пощаде. И ещё немного — так, чтобы помнила. Игорь зацепил тем, что тоже любил бить. Наверняка он с таким же удовольствием, с таким же злым азартом, с таким же упоением бил всякий сброд в участке. Бил на ринге. Майор высокий, крепко сбитый. Не то, чтобы красавец, лицо, как лицо, но притягивает к себе так, что у Волковой порой коленки подкашиваются. Кожа у него покрыта шрамами, мускулатура — строго функциональная, не дутые банки качков, выращенные для красоты, а глаза… Есть в них что-то такое, что не позволяет уклониться от пристального взгляда. Сила. Уверенность. Напор. Ольга прикусила губу. Интересно, а пробовал ли Гром бить людей ещё где-то? В смысле… Людей определённой степени близости. Определëнным способом. Волкова резко обрывает поток неуместных фантазий и идёт в ледяной душ. Она не может себе этого позволить. Холодные струи с сильным напором стучат по плечам. По крайней мере, это успокаивает жужжащий рой беспокойных, бессвязных мыслей. Зубы начинают стучать, а в голове наконец-то воцаряется блаженная пустота. Когда девушка наконец-то вылезает из ванной, намазав усталые мышцы согревающей мазью, а синяки — гепарином, телефон оживает.

Майор

Добралась до дома?

22:43

Волче Да, уже давно, успела поужинать и даже в душ сходить) 22:45

Майор

Вас понял. Спокойной ночи, Волчик!

22:45

Ольга сворачивается клубочком под тëплым одеялом, подтягивает ноги к груди и улыбается, глядя в экран смартфона. Всё-таки непреклонный майор написал ей. И даже позывной переиначил по-своему, как-то ласково, хотя, конечно, над ним уже не раз вдоволь поиздевались. Волче Сладких снов, Игорь) 22:50 В эту ночь ей наконец-то не снится ничего.