Майор Гром: Особо опасна

Волкова раздражëнно тычет в кнопку кофемашины уже в пятый раз, тяжело вздыхает и кричит: — Серый, она опять зависла! — Потому что ты её совсем замучала! — отзывается Сергей. Разумовский что-то нажимает, и пару секунд спустя кофемашина, едва слышно жужжа, выплёвывает в кружку сразу пять порций эспрессо, благо, та способна их вместить. Ольге хочется материться. Вместо этого она вливает следом какой-то мерзопакостный энергетик из тех, что конфисковала у Серëжи — незачем ему пить третий по счëту. Если за Разумовским не приглядывать, он так и будет жить на кофеине, энергетиках и шоколадках из автомата. — Доброе утро! — входит в кабинет отвратительно бодрый Никифоров. — Ольга Давидовна, вы бы аккуратнее с этой пакостью были, сердце не казëнное. — Слышали, Сергей Викторович? — ехидно ухмыляется Волкова. — Кончайте пить свою пакость. Доброе утро, Тëм. Парней через час собери. Разумовский, неопределённо пожимая плечами, вновь уходит в работу — через полгода он собирается презентовать обновлëнную систему шифрования, над которой сейчас и работает. Волче, морщась, допивает жижу, обещающую невообразимый заряд бодрости, и с тоской думает о кофе из турки. К концу недели Ольгу раздражает всё: психотерапевт, невовремя перенëсший приём на субботу, тотальный недосып, погода, бардак дома (была она там раза три), подчинëнные — вплоть до некстати ноющей поясницы. Впрочем, последнее всегда некстати. Держится Волкова только на смеси кофе с таурином, честном слове и татарских проклятиях. Вечером она снова встречается с Игорем, у которого совершенно внезапно образовалось окно в хитровывернутом графике, но даже это утешает слабо. *** — Ещё раз, блять, хоть одна псина опоздает на общий сбор, уволю к хуям, и найду кого-то нормального! — завершает разнос Ольга и втягивает носом воздух. — Распиздяйство начинается с мелочей! Сначала мы опаздываем, потом начинаем забивать на прямые обязанности, а дальше что? Да гори оно огнём, да ебись оно конём? — Я аж армейку вспомнил, — раздаётся от кого-то из парней. — Как построят, и давай орать. Ольга Давидовна, чо началось-то? — Кирчанинов, ты в первых рядах кандидатов на вылет, — отрезает Волкова. — В том числе за несоблюдение субординации. Брифинг окончен, марш по рабочим местам! Получив ценные указания и начальственных пиздюлей, которые иным словом и не назвать, сотрудники службы безопасности расходятся до вечерней тренировки. Волче идёт за водой. — Эй, вожак стаи, — посмеивается Никифоров. — Ты чего такая злющая? Расцвела в саду сирень-акация? — Задолбали в края, брëвна неотëсаные, — рычит Ольга, отвинчивая у ни в чем не повинной бутылки крышечку с такой яростью, будто представляет на её месте шеи нерадивых подчинённых. — Волкова, ты с ними в шахматы играть собралась? — от души гогочет Артём. — Тебе зачем не идиоты? — Чтобы соображали хоть что-то, сссуки! — срывается на вопль женщина. — Тут проебались, там проебались, здесь в курилке похихикали с девочками, а в итоге что? Косяк на косяке косяком погоняет, нужно усилить охрану, так нет, у нас вся надежда только на электронную-ебëнную систему безопасности! Тëма смотрит на Ольгу ясными голубыми глазами. — В отпуск бы тебе сходить, начальство дорогое, а то уже месяц что ни брифинг, то развод. — И девичья фамилия, — огрызается Волкова. — Ты тоже хорош, мне зачем зам, который над косяками только ржёт? Дисциплины никакой, сплошной блудняк и анархия! Никифоров присаживается на стул, уперевшись локтями в колени и сцепив пальцы в замок. — Ну, слушай, матушка, не всем быть самым сексуальным членом службы безопасности, не всем ебать по сотне охранников в день. Ты чего от них хочешь? Их дело не думать, их дело — подчиняться, — изрекает он. — Так пусть подчиняются! А то один не уследил, что у нас дизайнеры в сортире шмаль курят, девять утра, а уже пасëт, второй на металлодетекторы болтяру забил, третий… — Ольга машет рукой: всё это Артëм и так слышал, более того — наверняка уже разобрался, но сил терпеть уже не остаëтся. — Сменил, называется, работу, — почëсывает светлый коротко стриженный затылок Никифоров. — А тут те же яйца, только в профиль. Волкова тяжело вздыхает. — Я, вон, тоже сменила, а всё равно какое-то дежавю. Ну какой мне отпуск, тут же без меня всё будет держаться на Серëжиной автоматической-биометрической-хуической хреновине, в которой я понимаю примерно зеро, но догадываюсь, что можно её атаковать. А если рухнет электроника, надежда будет только на кадры. Мальчики-то хорошие, то, что надо, каждого лично отбирала, но расслабились… — признаëтся она. Артём хмыкает. — Пацаны и вправду отличные, только ты с ними возишься, как мамка: поорëшь, люлей навешаешь, кому штраф влепишь, кому выговор, а потом сама же их жопы прикрываешь. Здесь не жаркие арабские страны, шанс сдохнуть не то, чтобы нулевой, но стремится примерно к этому, — изрекает он. Оля избегает смотреть ему в глаза, отворачивается к окну, прикусив губу, и молчит, барабаня пальцами по пластиковой бутылке. Весь этот разговор кажется неправильным — ну, как не следить за своими же сотрудниками? У кого семья, у кого даже детки маленькие — неужели, случись что, ей этих малышей навещать в «Радуге», смотреть в глаза чужим жёнам, чужим родителям, потому что не уследила, допустила лишнего… Может быть, она сама уже и не в командировке, но кое-что ты выносишь оттуда навсегда. Там Ольга воевала за чужих, за чьи-то интересы, за чей-то чужой мир, немного — за тех, кто рядом, а теперь охраняет собственный дом, а значит… Значит это лишь то, что она не одна. Методы не меняются, меняется лишь число тех, за кого она в ответе. — Слушай, начальство, — продолжает Никифоров. — Дело, конечно, не моё ни разу, только я тебе сейчас не как зам скажу, а как друг и сколько-нибудь опытный человек: если не успокоишься, выгоришь нахрен в угли. Не отпуск — так не отпуск, дело твоё, но выходные возьми. Свали сегодня часов в шесть, как нормальный человек, поужинай где-то, до Игната дойди, массаж — не массаж, вино — не вино, мужик — не мужик, любой метод расслабления выбери на свой вкус, хоть все. Тебе отдохнуть надо, пока крышей не съехала окончательно. — Заладили все про отдых, — огрызнулась Волкова, рассматривая ногти — на маникюре не была всего две недели, а покрытие уже в царапинах, сколах и отслойках. Может, и правда — отдохнуть надо, и всё такое. — Ну, заладил, — миролюбиво отзывается Артём. — Может, оно в моих интересах — чтоб глава СБ не откинулась раньше времени. Слушай, Волч, а ты в каком звании? — Капитан я, — бурчит Ольга. — Ни хрена себе, баба и капитан, не сильно молодая? Так вот, капитан Волкова, я, чтобы вы знали, подполковник. Поэтому шуруйте отдыхать до понедельника. — Значит, на выходных здесь ты, — пожимает плечами женщина, пропустив мимо ушей первую фразу. Она, в конце концов, привыкла: «баба не может заниматься боксом», «баба не хирург», «баба не офицер», «баба не командир», «баба не может службой безопасности рулить», и тому подобный бред Волкова слышала всю свою жизнь, но почему-то получалось и боксом заниматься, и людей в полевых условиях зашивать, и отрядом наëмников командовать, и пацанов из СБ гонять, да не впустую, а до того результативно, что высотку Vmeste можно было штурмом брать — не пробиться. Ольга проходит по длинному коридору, стучит в кабинет Сергея — из чистой вежливости, предупреждая, что заходит, если бы внутри происходило что-то важное, Марго заблокировала бы дверь. Возможно, ей действительно нужен отдых, если все говорят об этом. *** Игорь всовывает ей в руки пакет пышек. — Ты, вроде, сказала, что любишь, — бурчит он, засунув руки в карманы. Ольга даже не знает, что сказать. Ей хочется зареветь уже в который раз — даже тугой комок подкатывает к горлу, а глаза увлажняются. Про те пышки с Конюшенной она упоминала один раз, в таких обстоятельствах, когда можно было и не запомнить — а суровый майор запомнил. — Спасибо, — как-то неловко произносит Волкова и клюёт — даже не целует — Грома в щëку, колючую от отрастающей щетины. — Ешь давай, а то остынут, будет совсем дрянь, — хмурится Игорь. — Чë спасибо-то? — Ну, хочешь, шаверму тебе куплю, если спасибо не годится, — смеётся Ольга и засовывает первую пышку в рот — ещё горячую, только-только из масла, в сахарной пудре, с хрустящей корочкой: ровно такую же, как двадцать лет назад. — Хочешь? Они сидят в Михайловском саду, немноголюдном в это суровое время года, но так даже лучше: ни толп гомонящих туристов, ни образцово-показательных семей с детишками, только редкие прохожие и голые деревья. — Не, не хочу, — пожимает плечами Гром, выуживая из пакета пышку и себе. — Слушай, ну… Может, ты сходить куда хочешь, а? Типа там, я не знаю, поужинать, в кино, в театр, в музей? Волкова морщится. Ей не нравится ничего из предложенного — в кино она не ходит, любой фильм можно посмотреть дома, в театре ей скучно, в музей — только если в Артиллерийский, и тот она уже исходила так, что может сама по нему экскурсии водить, в ресторан… А стоит оно того? — Слушай, я сейчас могу сказать странную вещь, но не хочу. В принципе, можно опять на Рубика заглянуть, на Думскую я не ходок, да и ты её наверняка часто видишь по работе. В целом, всё. Театры я не люблю, для музеев поздновато, а кино можно у меня поглядеть, какое хочешь. Хоть какую-нибудь артхаусную чëрно-белую поебень, снятую на домофон, хоть ДМБ, хоть Марвел. Правда, я на Ваське живу. — Давай, что ли, на Рубика, — Игоря будто что-то мучает, но вместо этого он задаёт идиотский вопрос: — А цветы любишь? — На лилии у меня аллергия, на орхидеи тоже, гвоздики только на могилы кладут, розы — это пошлятина, так что не морочь мне голову, — отмахивается Ольга. Придумал тоже, цветы ей дарить. Волкова приобнимает майора за плечи. — Мне правда ничего не надо, Горь. Ты мне и так нравишься, без всяких цветов и театров. Ты запомнил, что я пышки люблю, и сообразил мне их принести, это намного лучше веников, которые я выкину через три дня. Гром всё равно хмурится. — Ну ты же мне тоже нравишься, мне надо как-то, это, давать тебе понять, что небезразлична. — Эластичники мне купи, вот это я оценю, — пожимает плечами Ольга. — Меня всё так заебало, что я не хочу ни идти куда-то, ни грузиться, просто выспаться бы, футбол-хоккей в хорошей компании глянуть, поваляться, видосики посмотреть. Правда. — Это ты меня так в гости приглашаешь? — вздëргивает бровь Игорь. — Почему нет? Поехали, — Волкова даже айфон достаёт, такси вызвать, но Гром опять мучается, будто причину находит, чтобы не ехать. — У меня, правда, бардак, но тебе ведь без разницы? — Это… Погоди… — Игорь даже руки в кулаки сжимает. — Я, короче, в понедельник тебе смс-ку скидывал, типа мои — дядь Федя, он мне как второй отец, и тёть Лена — с тобой познакомиться хотели, а ты так и не ответила. Может, хочешь? Ты не думай, они хорошие, не на допрос идëшь, но… Мало ли… Нет, если не хочешь, то можно и к тебе, и на Рубинштейна, и вообще, куда хочешь… Вот оно что. Ольга с облегчением улыбается и укладывает голову Грому на плечо. — Глупости не говори, конечно, хочу. Я не ответила тогда, потому что замоталась. Твоя семья — это очень важно. Жаль, что я не могу познакомить тебя со своей, — застревает у неё в горле. Игорь будто расцветает от её согласия, радуется, как мопс, которого тайком покормили запрещённым сыром. Он даже не препирается, когда Волкова вызывает-таки такси, лишь впихивает водителю мятые пять сотен — Ольга быстро меняет способ оплаты на наличные, чтобы не мешать Грому быть джентльменом. В дороге её едва ощутимо потряхивает, в животе змеёй ворочается тревога: она замученная, уставшая, с работы, будто с каторги, еле-еле хватает сил держаться при Игоре — но то Игорь, рядом с ним так просто, ему хочется улыбаться даже после тяжëлой рабочей недели, а тут незнакомые люди, которым, наверное, надо понравиться… А если нет? А если для Игоря это что-то будет значить? — Приехали, — Гром первым вылезает из такси, обходит машину, открывает дверь, подаёт ей руку. Ольге остаётся только выйти как-нибудь поизящнее, но даже с этим она не справляется, поскользнувшись на ледяной корке. Просто блеск. — Волнуешься? — Есть немного, — дëргает плечом Волкова. Такси уезжает. — Покурим? — предлагает майор. — Не, не хочу дымом пахнуть, — мотает головой Ольга. — Может, лучше до магазина дойти, чего к чаю купить? — У тёти Лены всегда своё к чаю, — отмахивается Игорь. — Давай, Волкова, не ссы в трусы. Переодеться не во что. От немудрëной шутки Ольга пробивает на смех. Пока она хихикает, Игорь затаскивает её в парадную и уже звонит в нужную квартиру. — Драсть, дядь Федь! — орёт он. — Я не один, это Оля! — Добрый вечер, — улыбается пожилой мужчина с пышными усами. — Проходите, чего на пороге стоять. Пробормотав «здравствуйте», Волкова несмело делает шаг в квартиру, долго возится с ботинками, с дублëнкой, избегая поднимать глаза. — Ты чего? — майор треплет её по волосам, ободряюще берёт за руку. — Не волнуйся так, всё хорошо. Ванная по коридору налево, можешь руки помыть. Оля действительно моет руки — долго, обстоятельно, закатав рукава бадлона, как хирург перед операцией. Когда ладони уже скрипят, она наконец-то закрывает кран и вытирает руки полотенцем. Всё-таки она ужасно нервничает. — Добрый вечер, — голос как будто пропадает, когда она видит всё семейство Гром-Прокопенко за столом. Сразу хочется ссутулиться, стать ниже ростом, спрятаться куда-нибудь, лишь бы не смотрели таким испытующим взглядом, но деваться некуда. — Я Ольга. Мы с Игорем… Дружим. — Садись, Оленька, — улыбается ей женщина с длинной русой косой и добрыми морщинками-лучиками в уголках глаз. — Меня Елена зовут, лучше просто тётя Лена. Это Фëдор Иванович. Ужинать будешь? Игорёк нас не предупредил, поэтому сегодня по-простому, борщ, оливье с языком говяжьим, пельмешки домашние. Несмотря на съеденные в Михайловском пышки, есть хочется зверски. Волкова несмело кивает и присаживается за стол. — Может, Вам помочь? — негромко спрашивает она. — Сиди-сиди, ты в гости пришла! — отзывается тётя Лена с кухни. — Игорëш, лучше ты встань, помоги, ложки-вилки понесёшь и хлеб! Оставшись наедине с Фëдором Ивановичем, Ольга нервничает только сильнее: Игорь успел сообщить, что «дядь Федя», помимо того, что старый друг его отца, ещё и непосредственный начальник Грома, и это не прибавляет уверенности в благополучном исходе знакомства. — Ольга Давидовна, к вам можно на ты? — интересуется он, нарушая молчание. — Да, — шелестит Волкова. — Давно с Игорем… Общаетесь? — он неопределённо поводит рукой в воздухе, и у Волче желудок сжимается от страха: началось. — Где-то недели три назад у Игната познакомились, — отвечает она. — Гуляли пару раз… Пока. — Гуляли так гуляли, — разводит руками Фëдор Иванович. — Ну-ка заканчивай девочку пугать, — строго произносит тëтя Лена, водружая на стол супницу. — Борщ на бульоне с языка, ешь такой? Игорь выставляет на стол хрустальную салатницу оливье, тарелку с хлебом и стаканчик Пискарёвской сметаны, грохает столовые приборы и садится рядом с Олей, будто намеренно двигая стул как можно звучнее. Волкова получает свою порцию борща первой, но приступает к еде только вместе со всеми. Игорь рядом фыркает и отдувается, громко возит по тарелке ложкой, растворяя сметану, но Ольгу это даже не раздражает — будто так он даёт понять, что рядом. Право отнести грязные суповые тарелки на кухню вместе с Игорем Волче отвоëвывает. Ей неловко сидеть, как в ресторане, пока другие что-то делают. — Попробуй, — Гром хватает пельмень прямо руками и тыкает ей в губы. От неожиданности девушка даже рот открывает, и Игорь вталкивает еду, случайно касаясь пальцами языка, отчего Ольга смущëнно краснеет, но тут же забывает: пельмени очень вкусные, хорошая говядина, соль, перец и тонкое пресное тесто, ничего лишнего. — Это мы сами лепили, — сообщает Гром, явно очень довольный собой. — Придёшь как-нибудь тоже? — А можно? — спрашивает Волкова, ещё сильнее заливаясь краской, чисто школьница на первом свидании. — Мне кажется, я твоим не очень понравилась. — Если бы ты здесь кому-то не нравилась, на кухню тебя не пустили бы, — резонно отвечает Игорь. — Это вотчина тёть Лены, она сюда никого не пускает, кроме близких. Так, бери тарелки, ещё соус домашний, и пошли. От этих простых слов внезапно становится легче — не так страшно поддерживать обычный застольный разговор, рассказывать всякую ерунду, про последний звонок, фото с которого — такое нелепое, в абсолютно не подходящем по размеру коричневом платье, фартуке и белых гольфах — она недавно получила, про академию, про армию… Такие вещи рассказывать намного легче, чем то, что было до и было после, эти времена, наверное, можно даже назвать счастливыми. Когда Фëдор Иванович внезапно приносит старый фотоальбом — отец Игоря, молодой Прокопенко и почему-то мама в дурацком свитере напряжённо смотрят в камеру, а на фоне почти пустой зал суда — в горле что-то перехватывает. Волкова внезапно для себя всхлипывает, и слëзы сами собой текут из глаз, размывая и фотографию, и комнату перед ней, и рыжее пятно фонаря за окном.