Майор Гром: Особо опасна

— Блять, у меня одна сигарета, — жалуется Игорь, доставая измятую пачку «Золотой Явы». — Я свои в машине оставила, а машина на работе, — вздыхает Волкова. — Может, это, одну на двоих? Или до табачки дойдëм? Гром смеётся и треплет её по волосам. Они стоят у подъезда — только вышли от Прокопенко. Глаза у Волковой красные, чуть припухшие, покраснел даже кончик носа, но в рыжем свете лампочки у парадной этого не видно. Они поговорят, поговорят об этом ещё не раз, и не так, как Оля пыталась рассказать Прокопенко, Игорю нужна не вот эта позитивная картинка с семнадцатилетней девочкой, от коричневого платья с фартуком до первого серьёзного контракта, Игорю нужно знать то, что заставляет плакать — натурально плакать, слëзы катились по щекам одна за другой — взрослую женщину. Сейчас ещё не время. Сейчас, наверное, не стоит — тётя Лена, конечно, влила в Олю рюмочку валериановых капель, но всё же не хочется, чтобы Волкова снова плакала. Игорь притягивает её к себе, прижимая в крепком объятии, прикасается грудью к напряжëнной спине, шумно сопит в ухо, пытаясь отвлечь от невесëлых мыслей. — Лень до табачки, — отвечает Игорь. — Давай, наверное, одну на двоих. — Цыганочкой? — Можно и цыганочкой, если хочешь, — майор обнимает её за плечи, крепко-крепко прижимая к себе, и вытаскивает из пачки сигарету. Оля хрипло смеётся: Игорь чиркает зажигалкой, затягивается, предлагает Волковой, придерживая двумя пальцами фильтр. — Цыганочкой не так курят, это ж просто по очереди, — негромко произносит она, глядя на рыжий огонёк на кончике тлеющей сигареты. — А как надо? Покажи, — подначивает Гром. Волче опускает голову, обхватывает фильтр губами, мазнув по пальцам майора, затягивается — и прижимается к губам Игоря, выдыхая дым ему в рот. — Не понял, — шепчет мужчина, и затягивается сам, повторяя каждое действие: приникнуть к губам, выдохнуть, поцеловать в уголок рта. Недокуренная сигарета летит в снег. О ней никто не вспоминает: двое самозабвенно целуются напротив чужой парадной, напоминая себе школьников-переростков, что не в силах оторваться друг от друга. Вначале поцелуй осторожный, нежный, будто на пробу — а как оно? А точно ли мы этого хотим? И вроде бы ничего нового, ничего необыкновенного, сигаретная горечь и привкус смородинового пирога, губы у Игоря сухие, обветренные, с маленькой трещинкой, даже больно немного, у Волковой — мягкие и влажные, но всё же прошивает насквозь, будто колким электрическим разрядом. Гром опускает руки на талию девушки, притягивает к себе — ещё ближе, мажет языком по зубам, ясно осознавая — влюблён. Определённо, влюблён. Оттого и пытается успеть больше, целует, гладит по спине, касается волос, запуская в них пальцы, и кажется, что даже голова немного кружится. Ольга обнимает его за шею, сама прижимается к широкой груди движением, полным кошачьей грации, и в этих жестах так много нежности и доверия, что Игорю не хочется её отпускать. — Проводить тебя домой? — шепчет он на ухо. — Не хочу расходиться. — Не глупи, как ты с Васильевского на Галерную заполночь возвращаться будешь? — улыбается в ответ Волкова. — А чего это заполночь? — Ну, как, ты ж меня не до парадной провожать будешь, пока на кофе заглянешь, там и ночь, — смеётся Ольга. — Только я на Приморскую сейчас пешком не потащусь. — Как скажешь, — отзывается Гром. Он согласен — и на кофе, и на такси, и возвращаться домой ночью. В машине майор снова её целует. *** Коронована луной, Как начало — высока, Как победа — не со мной, Как надежда — нелегка. Голос у Игоря хриплый, бархатный, низкий, пальцы по струнам порхают так легко, будто всю жизнь он этим занимается, а Оля так, случайный зритель, хоть и гитара её — от отца унаследованная, пол-Союза за ним проехавшая, и диван этот, и квартира — а значение имеет только он, майор со своим басовитым голосом, с глазами, что питерское небо в свинцовых тучах, с ладонями огромными… За окном стеной метель, Жизнь по горло занесло. Сорвало финал с петель, Да поело всё тепло. Волкова глаза прикрывает, жмурится, чай горячий отпивает: хорошо. Уютно. Веет от этого чем-то давно забытым, искренним, честным, вроде первой, неловкой, подростковой любви — у неё такой не случилось, не нравились ей ни уроды-одноклассники, ни, тем более, детдомовские пацаны, даже с околофутбольными она тогда не сошлась: весёлые были парни, настоящие, честные, по-своему правильные, но получалось лишь дружить, жопы друг другу прикрывать, вывихи вправлять неумело и больно, зато действенно, да тренироваться по подвалам и полулегальным секциям. Игорь чем-то похож на них, только… Всё в нём кажется особенным, будто в первый раз видишь, и тянет к нему так, словно магнит какой внутри. Взгляды его суровые, такие, дескать, нам не пятнадцать лет уже, чтоб по парадным обжиматься (но в лифте всё равно целовались, Ольга ему ладони прохладные на скулы положила, да и поцеловала, на пятнадцатый этаж ехать долго), темы общие для разговора — и всё будто бы на ровном месте, как взрыв, с которого началась вселенная. Играй, как можешь, сыграй, Закрой глаза и вернись. Не пропади, но растай, Да колее поклонись. Моё окно отогрей, Пусти по полю весной. Не доживи, но созрей, И будешь вечно со мной. — И будешь вечно со мно-ой! — подпевает Волче, глядя в глаза майору, потому что сейчас того и надо — чтобы «вечно со мной», не расходиться бы ни до утра, ни до гробовой доски, дурацкого «долго и счастливо» из детской книжки, которую читала ещё мама — в том самом турецком свитере сидела, в котором её со старшим Громом камера поймала, может, совпадение, может, девяностые, и ничего больше не носила, но Ольге хочется видеть в этом какой-то знак судьбы. И пускай они пока только сходятся, приглядываются, принюхиваются друг ко другу, как два раненых зверя, чисто волчица и пёс одичавший — понятно, что им по пути. Волкова любуется Игорем из-под полуопущенных ресниц, а тот знай напевает, что ищут землю фонари, к небу тянется свеча — Шевчук, как всегда, нашёл какие-то простые, но такие важные, правильные именно в этот момент слова. Ищут, тянутся — они с Громом друг ко другу путь нащупывают, души израненные друг ко другу рвутся, хотя учиться им и учиться, как рядом быть. Только не кажется краденым теперь это тепло и уют, как тогда, у Прокопенко — словно отберут, выгонят, только расслабишься, нет. С майором рядом она будто бы на своём месте. Осторожно, не спеша, С белым ветром на груди, Где у вмёрзшей в лёд ладьи, Ждёт озябшая душа. И так оно правильно и ладно, что целует майора Оля снова, дышит тяжело в сухие, обветренные губы, едва допев это «ты будешь вечно со мной» уже на два голоса, как загипнотизированная в серые глаза смотрит, утопая в полном нежности взгляде, Игорь навстречу подаётся, чуть голову склонив, пальцы вплетает в волосы на затылке, притягивая к себе ещё ближе. Не хочется, чтобы этот вечер заканчивался, но у Вселенной другие планы. В кармане Игоревских джинсов оживает мобильник. — Да? — гаркает в трубку майор. — Что такое? А, всё. Принято, Дим. Еду. Волкова даже не вздыхает разочарованно. Укутывается в плед, пока Игорь мнётся — и уходить не хочет, и дела у него, видимо, важнее, чем с девушкой вечер провести. Бывает. Хотела жизнь, как в сказке — а получила мультик про богатыря, «извини, дорогая, служба». — Я тебе волчонка куплю. Плюшевого, — обещает майор, будто извиняясь. — Купи, — кивает Ольга. Хоть что-то будет о нëм напоминать. — Позвонишь утром? Я рано встаю. — Позвоню, — с облегчением выдыхает Гром: на него не обиделись. — Там это… Поножовщина… — Езжай уже, дядя Стёпа, — смеётся Волче, поднимаясь с дивана. — Обычный вечер пятницы в Петербурге, поножовщина у него… Ты смотри, ещё всяких тяжких телесных насыплют, изнасилование, кто-нибудь решит в клубе кони двинуть — отдыхает народ, как умеет. Игорь уже у двери, куртку натянул, обулся, мнётся, как виноватый, смотрит печальными умными глазами служебного пса: — Чë, когда ещё увидимся? — Все выходные свободна, — пожимает плечами Волкова и разблокировывает замок при помощи приложения на телефоне. — Пиши, звони, рожа протокольная, я гражданка вольная. Держится она ровно до звука отъезжающего лифта. После того, как Игорь уходит, у Ольги остаются силы лишь свернуться калачиком на ещё тёплом от их тел диване, зажать между колен длинный валик, уткнуться в него лбом и тихо заплакать, нашëптывая самой себе, как в детстве, в первые месяцы в детдоме, что всё будет хорошо. Всё обязательно будет хорошо, она привыкнет — все привыкают, все как-то живут, и она сможет, смирится, не переломится. Игорь обязательно вернётся домой. Обязательно позвонит утром. Страх перед тем, чтобы потерять его, только обретя — иррационален, на дворе всё же не девяностые. А все эти его ночные отъезды по звонку можно будет и пережить, не маленькая. *** — Что у тебя, Дим? — выдыхает Игорь, глядя скорее на причину вызова: молодая женщина, не красавица, но какая-то вытянутая, даже в тёплой куртке, хоть и не сказать, чтобы высокая — скорее всего, балетная, Мариинка-то рядом. — У него — ничего, — криво улыбается криминалистка. Гром не помнит её имени, но в лицо эту стерву с гладко зализанным пучком знает: губы тонкие, длинный нос с горбинкой, карие глаза чуть навыкате, московское «аканье». Дотошная сука с мерзким характером, не баба, а ищейка, если надо — найдёт, что угодно, любыми способами. — Ну? — срывается на неё майор, и Дубин трогает за рукав неловко — дескать, ты чего взъелся. Игорю как-то плевать. — Хер гну, Гром, — женщина морщится, будто наступила в последствия выгула собак. — Колото-резаная рана мягких тканей живота, колото-резаные раны в области грудной клетки, оружие имеет одностороннюю заточку, имеются следы борьбы. Игорь раздражённо закатывает глаза. — Спасибо, Ань, — кивает Дима. Та поджимает губы. — Это моя работа. Гром рассматривает убитую внимательнее. На лице характерная ссадина. Волосы мышиного цвета. На вид — лет двадцать-двадцать пять. Среднего роста, астенического телосложения. Одета по-уличному, в джинсы и тёплую куртку, разорванную в нескольких местах. При жизни, вероятно, была из тех людей, которые тысячами проходят мимо, не оставаясь в памяти. — Документы, телефон, личные вещи при себе есть? — спрашивает он. Дубин качает головой. — Видишь, на куртке в области плеча разрыв? Скорее всего, на плече была сумка, но её украли. Срезали. — Странное место для кражи, — Игорь хлопает по карманам в поисках сигарет, но вспоминает, что «Яву» докурил ещё несколько часов назад, а у Волковой тянул электронку. — Матисов переулок… Не то, чтобы сюда много ходят. Что её занесло сюда? — Я по картам глянул, тут за углом хостел. Может, живёт там? — предположил Дубин. Гром пожимает плечами. Эту версию надо отработать. Дело отвратительно воняет висяком.