Рыбалка

      Артур       Рыбалка для настоящего мужика — это кайф! Это всегда азарт, драйв, море новых ощущений! Просто море. Да нет — озеро… Вообще, больше на лужу похоже, но не важно!       Это крик удовольствия, когда к тебе на крючок цепляется чешуйчатая бедолага в желании покинуть столь замечательное место даже быстрее тебя! Это когда ты только ноги пошёл сполоснуть, а сам запутался в леске, зацепился крючком за жопу (или жопой за крючок, неважно), стоишь такой, чувствуя, как острый металл тебе в булку впивается, и тина щекотной прохладой сползает от подбородка, повиснув на яйцах, но кайф же!       Но я же сказал, что кайф это только для настоящего мужика…       Сижу битый час на берегу, скармливаю червей голодным птицам, тех, что неаппетитные, закапываю обратно в землю. Червей. Не птиц.       Солнце печёт так, что дышится с трудом, жар в лёгких замирает и с каждым выдохом пот всё сильнее струится по недовольной роже. Комары устроили массовую ëблю, выбрав объектом страсти меня. Я не сильно вкусный, но глядя на то, как они толпами сосут… меня, сам захотел попробовать.       Мой сосед Пашка косится через плечо, игнорирует, делая, как всегда, вид, будто меня не существует. С умиротворëнным лицом стоит по колено в воде, гордо держит удочку, кажется, с водой разговаривает, а, может, спрашивает кого-то, за что ему навязали меня. А я не просился! Но наши родственники решили, что хотя нам уже под тридцать обоим, но сидеть и греть уши всё равно не положено (как будто мы хотели!) и выдворили на пруд. Ладно Пашка деревенский, а я… сижу как дебил, из перловки складываю слово «SOS» и ни единой души вокруг. Только деревья стеной позади, ковёр колючей травы под ногами и озерко с душком.       Есть охота… И пить. Но пить я уже попросил и меня макнули головой в воду, до сих пор привкус мерзкий во рту. Напился на год вперёд. Не сдержав обиды, уставился на Пашку злостным взглядом, желая, чтобы у него все крючки распрямились, и как назло сразу клюет. Вот где справедливость? У меня «клюёт» редко, только в приличных местах, да еще и под градусом, когда наплевать на все нормы морали, а так я скромный, лишний раз хуй не попрошу показать… Ох, что с людьми свежий воздух делает! Ещё и Пашка этот, лось здоровенный, футболку старую нацепил, где из несмешной надписи: «Клюет/На червя/Буду» — осталось только многообещающее слово «БУДУ!» — и как не стараюсь, не могу прочитать его прилично. Как представлю, что он будет…       Время тянется бесконечно. На таком пекле даже мозги расплавляются, похоже только у меня, потому что мой спутник как стоял в воде, так и стоит, лещей своих выбрасывая на берег, и как не кинет — так в меня, каждый раз в цель, хотя и меняю место дислокации после каждой рыбëхи.       Вот чего он злится-то?.. Может, что я рыбу обратно отпускаю?.. Так она пить хочет, я её понимаю, жарко же. Он всё равно её не ест, а кот Васька обойдётся, и так жопа уже с подоконника свисает, не помещаясь целиком.       Хотя у нас всегда были натянутые отношения. У меня родители северные, по городам накатались, а я всё детство и молодость в колхозе проторчал, тридцать домов на всю улицу и все без урожая. И когда предки привозили брендовые шмотки, соседи на меня как на шального смотрели. А у Пашки ещё и отец военный, воспитание у него мало того, что советское, так ещё и армейское, всё модное (с его слов пидерастическое) ему чуждо. Ну и как я ему после такого мог сказать, что он мне нравится? Даже больше… Правильно. Никак. Я же скромный. Тупо зажал его после выпускного пьяного за сараем и поцеловал. И то ли мне почудилось от счастья, то ли сильно он меня потом головой о забор приложил, но я припоминаю, что некоторое время Паха мне даже отвечал. Вот надо было мне его за хер хватать?!       С тех пор он меня и лупил периодически. Я ему пакость какую, а он мне лещей. Я у него девушку увёл, чисто из вредности, он меня ремнём отходил так, что сидеть неделю не мог и почти передумал быть педиком. Хотя… Пашка меня с самого детства воспитывал: туда не ходи, сюда не лезь, с дерева спустись — да не головой вниз, потом ещё зелёнкой своей тыкал, сжёг мне к чертовой матери всю рану до кости, но хотя бы подул…       — Клюёт! — радостно ору, начиная втягиваться в процесс, а может, уже окончательно перегрелся. Пашка, шикнув, дёргает удочку вверх, вынимая пустой крючок. Где-то я слышал, что на рыбалке кричать не надо…       Росту у Пашки метр восемьдесят четыре, к моим метр семидесяти. Я с отцовским жилистым телосложением не конкурент ему в мышцах, но в юности не уступил ни разу. Вот смотрю на Паху, вообще не колхозной внешности, и чего тут живёт? Такие перспективы были: отличник, техникум сельский окончил с красным дипломом, а как должность хорошую предложили в городе, он отказался наотрез. Сидит, вон, на своём тракторе. Им и пашет. Его и чинит. И так всё по кругу. Ну не дурак ли?..       Пока задумался, Пашка ко мне подошёл, я уже окончательно перебрался на его куртку, тут муравьи не так активно по ляжкам карабкаются. Он осмотрелся вокруг, заглянул в пустую банку, потом не поверив… поднял её и, перевернув, потряс… Взгляд медленно на меня перевёл, а я улыбаюсь. Мама всегда говорила, с моим характером и ямками на щеках надо чаще улыбаться, если убивать решат, так хоть лицо пожалеют, опознать можно будет. А этот не жалеет, уже на замах пошёл!       Пока есть шанс, быстро откапываю червяка, я их просто хоронил по схеме, и у каждого свой холмик, отдаю парню, стараясь выглядеть максимально безобидно, его же всего передёргивает.       — Вот скажи, — не выдерживаю давления, — если ты меня терпеть не можешь, тогда какого ж чёрта за мной увязался?! — обида взяла своё, я вообще жуть какой ранимый, если достанут, а этому и доставать не надо, как будто вплотную всегда, чувствую его даже на расстоянии, особенно злость.       — Я?.. — уточняет своим хрипловатым прокуренным, кажущимся в полушëпоте урчащим басом. — А не ты ли за мной увязался?..       — Мы просто шли в одну сторону. Это случайность.       — Шли в одну сторону на моей машине?       Вот знает меня сто лет, а каждый раз удивляется тому, что моё мировоззрение так отличается от его. И что с моей рожей можно быть неплохим хирургом, и что сам плачу за ипотеку, а не вишу на шее у родителей, и что женился я сам и развёлся тоже сам. И кот у меня дома есть. Два. И не сдохли они, потому что я ответственный. Иногда… Вообще всегда, если честно, от этой ответственности даже устаёшь больше, чем от выматывающих суточных дежурств. Держать всё под контролем, ни на кого не надеясь — это как алкоголизм, стоит дать себе поблажку, потом начнётся жёсткий приход, потом отходняк, а потом болезненная ломка между «хочу» и «надо». А вот с Пашкой всегда было иначе, с ним я не могу быть серьёзным, скорее всего, это утомляет, но мне с ним спокойно, про таких говорят как за каменной стеной. Только стены не лупят червём по лицу. А этот вполне.       — Тебе силу, что ли, девать некуда? — отмахиваюсь от его посягательств и быстро встаю. Врезать не врежу, мы уже проходили попытки подраться на равных, спасибо, я выбираю тактику быть умнее, а вот побегать — это пожалуйста. — Бабу себе заведи! — смотрю, как у него на босых ногах пальцы поджимаются и землю под себя гребут, а волосы на голове встают дыбом, я ж внизу червей селил, всё испоганит… — или коня! Чтоб: ебись оно всё! — отступаю к воде, пятясь наугад, и кто же знал, что мокрая вода такая скользкая, а обрыв, с которого соскользнул, оказался глубоким!       Земля уходит из-под ног, сердце обрывается, перестаю его слышать, как только ударяюсь о воду и начинаю тонуть. Илистое дно тянет в себя, как голодное чудовище — спагетти. Не могу пошевелиться, ноги, увязшие в иле, не двигаются, хотя отчаянно дёргаю всем телом. Вода застилает глаза, забивает рот и нос, после панического вдоха лёгкие резко обжигает, а затем скручивает. Боль от желудка до горла становится такой, что слëзы брызгают из глаз, паника захлëстывает неожиданно. Я, растерявшись, упустил момент взять себя в руки и выпустил последний воздух из лёгких. В глазах потемнело.       Пашка нырнул следом, я почувствовал задрожавшую рядом со мной воду, это мог быть только он, потому что кроме нас на пруду вообще никого не было. Когда его руки вцепились в мои и стали тянуть, с ужасом понял, что этот придурок будет нырять, пока сам не утонет и ему уже точно помочь не сможет никто. Я должен был собраться, но стало только хуже, тело моё, обессилив, дёрнулось, мутная вода попала в глаза…       Резко приходя в себя, складываюсь пополам, вода льётся изо рта и носа, словно кипяток обжигая. С трудом глотаю воздух, обратно затягивая жидкость, и опять захожусь удушливым кашлем. Сколько так сижу — не знаю, видеть начинаю, когда в ушах ослабевает давление и вместе с грохотом сердца возвращаются звуки природы. Ищу глазами Пашку, он совсем рядом, стоит напротив на коленях, дрожащей рукой пытаясь удержать сигарету, фильтр уже насквозь мокрый, но парню на это плевать.       — Вот что ты за человек такой? — задаю вопрос, собеседник медленно переводит взгляд с земли на меня. — Ещё и куришь. Вообще святого в тебе ничего нет! — нечто, отдалённо напоминающее панику, сдавливает грудь, но не сдаюсь так просто, всё уже хорошо, относительно. А вот бледный Пашка вызывает беспокойство, на нём лица нет. — Ты живой?.. — кивает. — А я? — тоже кивает и если бы его не знал, то подумал, что это не вода льётся по его лицу с волос, а слëзы блеснули. — Тогда домой пошли, я накупался.       Шли молча. Пашка машину далеко оставил, обоим надо было пройтись. Меня покачивало. Я курить хотел до зубного скрежета и вылизал бы его всего, только зная, что вкус дыма ещё остался на его губах. А может дело не в этом. Может я, просто до безумия Пашку хочу. Себе. Так эгоистично и неправильно присвоить, лишив надежды на пустой мимолётный секс, связав обязательствами.       Пока задумался, забыл, что природа здесь дикая, и деревья под ноги кидаются, встрял в яблоню. Пашка слова не сказал, оттащил от ствола и придал ускорения, толкнув в спину, направляя в открытую калитку. Во дворе уже было тихо, все расползлись спать, соседи по домам, только дед сидел с недопитым грустным видом, оглядывая нас подозрительно.       — Что поймал, сынок? — вопрос точно не ко мне.       — Придурка, — бубнит Пашка и, подождав пока отойду от калитки подальше, разворачивается уходить. Но дед не сдаётся.       — Паш, так ты Артурку с собой возьми, я вам баню затопил, погреетесь.       Дед, осади! Я с ним в баню не хожу, потому что у меня сразу комплексы обостряются и обильное слюноотделение! Я ж как его голого и загорелого вижу, меня к земле гнёт и сразу в коленно-локтевую!       — На одном из кругов он погреется, — Паха вообще орать умеет? Всё шёпотом, да шёпотом…       — Не хочу я в баню. Я меньше чем с тремя туда не хожу! — отвечаю тому под стать, тоже шипя негромко, дед старый, не услышит, а вот Пашка… Что-то в его лице переменилось, что-то новое и незнакомое, оно не пугало, но заставляло насторожиться.       — Дед, отправь в город эту блядь, пока он тут всех не перезаражал.       — Тьфу на тебя, дурак, — дед меня всегда любил, а вот к Пашке относился подозрительно, говорил, тот меня плохому научит, выходило, что я таки опаснее, но деду этого знать не надо.       — Некого тут заражать, — крутанувшись, иду в обратную сторону, Пашка в замедленной съёмке поворачивается за мной. — Дед, я в баню!       За спиной слышу, как Пашка себя по лицу хлопает. И чего он вечно такой… далёкий. Можно же просто поговорить, друзьями стать, не только, когда надо что, а по-настоящему. Вот дед говорит — я хороший, и бабка тоже; соседи называют «простихоспади», а дворовые псы провожают и встречают каждый день; дети трясут мелочь на конфеты; бомжи здороваются. Всё как у всех. И всё не то. Как вхолостую. Вроде выкладываешься по полной, ну, не чтобы тупо пищу в говно переводить, а с целью по жизни, с призванием, а оно всё в чёрно-белом цвете. Только тут в деревне дышится иначе. Наверное потому, что дымных заводов нет. И людей, крадущих кислород…       Баня у Пашки такая, что можно жить. Уютный предбанник с зоной отдыха, дальше душевая, из которой ведёт дверь в парилку, ну и сама баня, где даже чëрт больше десяти минут не выдержит. Особенно с таким банщиком.       Выпивать в бане Пашка не даёт принципиально, только чай с травой и холодный квас, всё остальное — после. А жаль. Я бы накатил для храбрости.       Оставшись ненадолго один на один со своими мыслями, пока друг возился с печкой и подкидывал дров, я стал медленно раздеваться. Мало-помалу произошедшее озадачило нервную систему, адреналиновый отходняк схлынул и стало страшно. По телу прошёлся озноб, дыхание спëрло. Оставшись голым, глянул на себя в зеркало: глаза красные, а с утра были зелёные, волосы липкие от пота и грязные, бледный, но всё ещё ничего. Теперь больше не вижу у себя подростковых черт лица, хотя и выгляжу младше своих лет, в уголках глаз уже появляются морщины, а во взгляде — зрелость. Это немного пугает. Боюсь однажды перестать быть собой, дать повседневной рутине себя разжевать и выплюнуть.       На руке темнеют маленькие пятна синяков, видимо, Пашка тащил во всю силу, но ничего, пройдёт. Прикрываю запястье рукой, когда сосед заходит и смотрит именно туда, куда мне бы не хотелось — конечно на руку, всё остальное я в полотенце замотал.       — Париться пойдёшь? — спрашивает в лоб, поглядывая на меня сверху вниз.       — Нет, — отвечаю серьёзно, он удивляется, — Я же сюда просто голым постоять пришёл, — а не, возвращает на место то же нейтральное выражение лица. Такое Пашкино спокойствие каждый раз вызывает у меня истерику, именно ту, которую держишь в себе, не дав ей волю бесновать во всю, давишься ею, давишься, но продолжаешь улыбаться.       Я ожидал, что как только лягу на лавку, он сразу начнёт меня лупить, будто в последний путь провожая, но вместо этого Паха спокойно подлил воды на печь, добавив пара, окунул веник, приложив его сначала к своей ноге, и только потом аккуратными похлопывающими движениями стал разогревать моё тело, вытянув из-под меня полотенце и подложив его мне под голову.       Горячие берёзовые листья лизали огнём спину, дышалось будто вторыми лёгкими, совсем иначе, нежели на свежем воздухе. Жар гладил озябшее уставшее тело расслабляя. Только закрыл глаза, хлопки стали сильнее, я уткнулся в ставший влажным ком ворсистого полотенца и вдруг неожиданно для самого себя всхлипнул. Это не был плач или одинокая скупая слеза, не истерика — просто всхлип всего того, что я не смог в себе перемолоть, и он вырвался наружу. Пашка замер, застыв с занесённым над поясницей веником и просто сел рядом, на лавку ниже. Спиной задевая моё плечо, голову положил мне на спину. Дышал, как после забега, только вот не от жара, а от эмоций, ставших, как и у меня, неуправляемыми. И всё это было в дикость. Слов не находилось, как и сил это остановить.       — Испугался? — выждав паузу, спрашивает спокойно. — Это нормально, — пытается успокоить и делает только хуже, когда не отвечаю. — Ты секунд двадцать не дышал.       — Обрадовался?.. Думал, не откачаешь? — поговорить, это именно то, что мне нужно! Лучше только ещё раз в то озеро, с кирпичом.       — Нет. Знал, что всё нормально будет. Такие, как ты — не горят, и не тонут.       — Да ну? — поднимаю голову и вцепляюсь в него взглядом. — Человек-говно?.. Может тогда ещё раз искупаться?..       Секунд пятнадцать длится дуэль. Эдакий маленький кусок времени, за который мы оба понимаем для себя нечто важное. Я окончательно сдаюсь, изучив его лицо до чёрточки, успев спуститься на губы и вернуться обратно к глазам, чувствуя как магнит между нами стал больше, и не просто тянет — он подчиняет. Всего секунда для принятия решения, так просто потянуться навстречу. Секунда, чтобы всё испортить, но на это плевать, иначе уже не получается, я так сильно этого хочу… и ещё одна секунда, дабы отпрянуть назад, уже начав двигаться к его губам. Я встал сам, аккуратно обогнув Пашку. Не стыдясь стояка, даже не прикрылся, а просто ополоснулся под душем, оделся и ушёл. Почти. Рукой держась за косяк и сжимая его до хруста в пальцах, всë-таки сказал, посмотрев Пахе в глаза честно, чтобы и самому убедиться — он услышал.       — Я тебя люблю, — это не сложно говорить в том случае, когда знаешь — боли не будет и ещё, когда веришь в хорошее, а когда как у меня — знаешь правду, то эти слова ненавидишь. — Просто, чтобы ты знал.       — Я знаю.