Рыбалка

От Авторов       Уехать пришлось на следующий день. Отпуск постоянно когда-то заканчивается и в этот раз не исключение. Это закон природы. Артура туда каждый раз со скрипом отпускали. Кто бы мог подумать, что в своей профессии он был настолько хорош, что даже незаменим? И да, по каким лекалам выкраивается настоящий мужик?       Рыбалка — это вообще жизненная метафора. Ведь, по сути, что это? Долгий кропотливый процесс, который формируется благодаря навыкам и везению. То есть всё работает в совокупности и плечом к плечу. Ведь так и получается - прежде чем поймать что-то в реке жизни, нужно постараться - накопать, прикормить, найти заветное «рыбное место», где и дорогая снасть не нужна, просто на палку можно, но спустя определённое время и терпеливое ожидание. А можно и вообще ухватить голыми руками! Артур потом много про рыбалку читал, пытался понять, почему его всё от увлекательного процесса отвлекало? Психолог сразу отмахнулся: диагноз ясен — Паха. Какие мысли о рыбалке, когда единственный желанный улов сидит рядом и ни на один взгляд не ловится.       Артур решил отступить. В деревне его считали неприспособленным к суровой сельской жизни. В работе никто из местных его не видел (и слава Богу!) А вот Паха… Из таких и закладывается костяк любого поселения. Дед говорил, что Павел сам так решил. Остался в деревне, чтобы пример другим подать. Ценить малую Родину, не давать месту, где появился на свет, опустеть. Молодёжь же из сел в города бежит, словно там мёдом намазано. Паха со своим надëжным техническим образованием и золотыми руками в колхоз вернулся. За ним ещё трое неплохих ребят с нужными профессиями. Председатель джигу танцевал и под это дело деньги на развитие деревни в райцентре выбивал. Мол, смотрите и стимулируйте желание молодого поколения трудиться на родной земле. Дорогу отремонтировали. Три новых трактора закупили. Построили клуб и теннисный корт. Сын главного животновода стал победителем Российской Олимпиады по физике. Выходит, всё может сдвинуться с мёртвой точки? Нет. Не всё. В деревне не спрятаться от осуждения. Это в большом городе можно затеряться. А если что, сослаться, что это мегаполис тебя испортил, искусил. Только Пашка знал, что Артур таким и до города был. Та-а-аким. Терпел и почему-то не сдал с потрохами. Артур себе один раз этот вопрос задал, потом усмехнулся и понял — пожалел!       Конечно, Паша знал о его чувствах, тут надо было быть полным дураком, чтобы не понять. Но когда человек тонет, даже не той ориентации, любой нормальный мужик бросится спасать. А тут — со школьной скамьи знакомый. Пытаться надеяться на что-то большее — Артур устал.       Ломать Пашке жизнь — тоже.       Самое обидное, что Артур был дурнем под стать Пахе. Его тоже в частную клинику заманивали на такую зарплату, что можно было и своей больнице помогать. Но Артура остановило странное чувство. За последние три года не пришло в больницу ни одного путного врача, да и медсестры мало походили на дорабатывающих до пенсии грамотных и сердобольных тëтушек. А люди болеть не переставали, и с каждым годом случаи становились всё тяжелее. Вообще, что-то странное происходило с человеческим организмом: органы смещались, молодели инсульты и инфаркты, переломы и вывихи из-за диет и гиподинамии становились сложными, кости — хрупкими. Уже не только зимой отделение травматологии было переполнено, но и летом. Экстренных операций стало больше плановых, то есть люди сидели и ждали, пока рак на горе свистнет и прихватит так, что будет поздно пить боржоми, а пора резать. Плевала на своё здоровье и молодёжь школьного возраста.       У Артура в душе копилась пустота, набирая вес и травя последнюю надежду, обрести хоть подобие счастья. Пару раз в клубе обламывался секс. Но это было как суррогат хорошего и настоящего. Потенциальные партнёры почти не смотрели в глаза, словно их вся ситуация знакомства вгоняла в стыд и угнетала, а один и вовсе потребовал денег. Артур ощутил плотный давящий ошейник, словно потерял свободу, определившись с предпочтениями. Вспомнил, как легко дышалось в деревне, как всё сладко скручивало в животе, когда просто смотрел на Пашкины достоинства… Да уж. Кому-то на рыбалке, эээ… то есть в жизни — везёт, а кому клёва не будет, как не старайся с блëснами.       Дед позвонил в начале сентября и пожаловался на спину. В красках расписав, как ему не вздохнуть, не пëрнуть, а тут надо картошку копать на три семьи лентяев, которые старику и подсобить не могут, всё сам да сам, так помрëт, никто и не заметит. Артур полез в график дежурств и нарыл два выходных как раз на субботу-воскресенье. Деду отписался что сможет, пусть старик его из завещания не вычëркивает и не лишает законного мешка картошки на зиму.       Главврач попытался навязать дополнительную смену, пришлось врать, что деда в деревне разбил радикулит. К этому времени усталость уже хорошо так придушила, но до разочарования в профессии было далеко, так что два дня были то, что нужно. Забыл Артур только одно… сельское хозяйство — это не его… Артур       Слëзные рыдания никак не прекращаются. И нет, это реву не я (хотя состояние схожее), а главный герой в фильме, просматриваемом мной на магнитоле, пока еду в колхоз. На дорогу я тоже смотрю. Периодически. Переживать не стоит, тут можно вообще руль не держать. Из колеи не выкинет. Спасибо недавнему дождю.       Картофель, жди, я спешу к тебе!       Опять рыдают. Кино?.. А нет, это уже я. Собрались. Ещё не доехали, а уже… как вспомню, так вздрогну! Поле — края не видно и мы, все кого поймают, шеренгой по нему хуячим. Дело не в лени, честно, просто…       Ямки, кочки, прыг да скок, пизда подвеске, давно хотел на ремонт загнать, теперь без вариантов. Паркуюсь у дома деда и, всё ещё по инерции подпрыгивая, выбираюсь из авто. Поясница ноет после тяжёлой смены — не спал же, глаза моргают через раз, но я готов! Трудотерапия помогает отвлечься от мыслей. Нехороших таких мыслей. Жалящих, разрушающих, не дающих сосредоточиться.       — Дед, я лопату принёс, пошли, пора!       — Рано меня закапывать! — возмущается вслух, выходя навстречу. Я идти не тороплюсь. Пёс у него живёт, старый, лохматый, здоровый такой. Ласковый до жути, но только если дед в дом тебя завёл, а если сам зашёл, то вряд ли целым выпустит — порвёт на тряпки. Так что я подожду.       На полпути дед вспоминает, что у него болит спина и начинает очень топорно изображать межпозвоночные муки. Сделав ещё шаг, останавливается, смотрит на меня и, гаденько так улыбнувшись, сообщает, что пожить мне придётся у Пашки. У себя старый тараканов травит (в голове бы заодно протравил и врать научился), и вообще у него не убрано и кормить нечем, картошка закончилась, новую ещё не собрали. А у Паши такой большой дом и места много, и родителей он на курорт отправил. Ну а то, что к нему подруга из города приехала так это не помеха, комнат на всех хватит.       Бросило в холодный пот. Болезненное состояние скрутило. К щекам прилил жар. Ворот толстовки стал давить. Самому, что ли, удавиться?.. Нет, я знал, что дед муд… не то хотел сказать, но мысль сама пришла. Знал, что встретиться придётся, и повидаться, и о своём признании я помню, и о грёбаных чувствах, непроходящих ни на минуту, тоже, правда. Но надеялся встречу отложить как можно на попозже и на очень короткий срок.       Два месяца жил как в бреду. Просыпался с мыслью о Пашке, и засыпал с ней же. Постоянная недостача сердца в груди, я ж по кусочку отрывал, довела до срывов. Улыбаться стал чаще, коллеги оценили, а вот спать хуже, и выглядеть соответственно. Я очень сильно его хотел. Хотел в себе, на себе и под собой тоже. Чтобы почувствовать власть над таким сильным и неприступным, вместе с тем доверившимся, отдающимся. Хотел отдаться сам, собирать стоны с губ поцелуями и чувствовать как наполняет меня тугими толчками, врезаясь снова и снова. Я хотел этого постоянно и сейчас не меньше, но…       — Иди давай, — дед возвращает в реальность. — Я его уже предупредил. Он обрадовался… — ага, почти поверил. — Ну изумился точно. О, погоди… — больной снова поскакал в дом наперегонки с собакой.       — Спина! — напоминаю, дабы не сломать игру.       — Ох, точно, — скрутился, шаг замедлил, пёс в недоумении сел и сложил уши. — Вот! — вернувшись, мне вручили горшок вкусно пахнущей картошки с мясом из печи. — Задобри картошечкой.       — Она же… типа закончилась? — оба посмотрели на замотанный в полотенце горшок.       — Ну… вот теперь точно закончилась!       К дому Пашки шёл пешком. Шаг вперёд и два назад. Во-первых, тачку у деда под забором оставить надёжнее, опять же собака присмотрит, а во-вторых, мне надо было проветриться. Пройти три дома оказалось мало для встряски, и я намотал ещё круг около него. Когда пошёл на четвёртый, Паша уже стоял у калитки и курил. Собственно он меня за капюшон в ограду и затащил, горшок забрал, пожал руку и повёл в дом. Сильно стебать не стал, и на том спасибо.       На кухне меня ждал сюрприз. Белобрысый, длинноногий, наманикюренный сюрприз. Никогда не любил сюрпризы. Наверно потому что мне их не делали. Но теперь точно разлюбил.       — Познакомься, это Мила, — мне говорят, ей очень приятно, слышу свое имя предоставленное для представления, а сам ловлю вибрацию по телу от родного голоса.       — Очень мило, — бубню в ответ, — а вы когда уезжаете?       — Сразу после вас, — отвечает с улыбкой. Не люблю умных женщин. Им мало, что ли, быть просто красивыми?.. Этой точно мало.       — Здорово, что вы поладили, — Пашка разряжает обстановку, я пытаюсь выдавить в ответ из себя улыбку, но больше походит на колики. — Обедаем и поехали.       — Эм… — сажусь за стол, руки на колени, глаза в глаза. Мне нужен его взгляд хоть на секунду. — Эскьюзе муа, а мадам тоже поедет тягать корнеплоды?       — Мадам может потягать даже тебя. КМС по пауэрлифтингу в прошлом, — отвечает, не отводя взгляд, но терпит его с неохотой.       — А минусы у неё есть вообще?!       — Есть минусы, — девушка… наверно уже женщина… хотя с таким косметологом непонятно, отвечает сама. — Минус два на оба глаза. Приятного аппетита.       И жрёт сидит как ни в чëм не бывало! А мне вот кусок в горло не лезет. Самогонка бы полезла. Да кто ж мне сейчас нальëт…       Обед поместился с неохотой, прям как я в машину. Сейчас бы подремать после секса, но ни тёплой постели, ни крепкого плеча, ни секса не предоставили, поэтому задорно тронулись в путь. Молча. Даже радио никто не включил. Напряжение между нами было очевидным, давление даже не бесило, а просто заставляло голову прятать поглубже в ворот Пашкиной тельняшки, взятой мной без спроса. Из одежды у меня с собой был только рабочий халат в крови для стирки и запасные кроссовки, их и надел. Хотел многое спросить, но… молчал. Лезть в чужую жизнь не имея на это права и не в состоянии помочь — нельзя. А я бы помог! Пока все остальные выкапывали бы картошку, я бы закопал одну проблему. Сидит вон, кофточка в облипку, легинсы зад обтянули… если бы я так оделся, привлёк бы внимание?.. Ну да… ментов или коллег из психиатрии, которым сдался бы лично. Нас знатно тряхнуло на кочке, приложился головой о потолок, стало быть, даже карма наказывает. Вообще редко стараюсь понравиться, но Пашка — исключение. Мне жизненно необходимо видеть в его взгляде уважение и желание. Но пока я вижу только, как он паркуется рядом с двумя другими машинами, выбирается наружу, достаёт инвентарь и кучу сеток. Ещё две бригады в составе семи человек с такими же скорбными минами (ага, тоже городские) уже в деле. Ии-ии-ии… понеслась!       Солнце печёт так, будто психануло, что летом не всю жару отдало и решило отыграться. Хорошо хоть комаров нет. И ветра нет. И энтузиазма. И сеток. Пойду принесу. Ладно, откопаю те, что спрятал.       Я всегда думал, что сложно именно копать. Но как показала практика и пройденные восемь соток, сложнее держать кусты, тянуть кусты, собрать все картошины, а не те, что мои рукожопки подняли, потрясти, снять все до последней штуки, а не которые отпали сами, отряхнуть от земли (нет, в ведре земля не отвалится, я проверил), сложить в ведро, ведро опустить в сетку, ботву в кучу, а не куда бросил, в яме ещё порыть вдруг кого забыли… и так каждый куст. Урожайный год, мать его!       Попросил Пашку поменяться, честно надоело раком без перспектив стоять, ляпнул, что тоже хочу быть сверху, без задней мысли! А он как посмотрел, закурил, думал лопатой перешибëт, но нет, сдержался. А я же всё это представил, и его лицо на уровне моей ширинки только азарта прибавило. Но… Позвонил дед, сказал Пашке, что мне нельзя лопату давать, надо руки беречь, и я снова встал на колени. А то я до этого не руками работал, а хуем как кием картофелины раскатывал! Старый, гад, засел с биноклем где-то в окрестностях и периодически названивал всем по очереди, когда сбивались в стаи на перекур или просто расправить спину.       Смеркалось…       Лежу на спине, глядя в темнеющее небо. Ребята устроили привал, развели мангал, уже пахнет жареным мясом и печëной картошкой. Суета немного напрягает. Нет желания говорить или рассказывать как сам. В общих чертах и так знают, как и я о них, кто родил, кто крестил, кто просто устал от жизни. Куда приятнее лежать так, дышать свежим воздухом, чувствовать усталость в каждой клетке и как пульсируют руки от напряжения. Пашка и Мила хорошо общаются. И смотрятся вместе. Беззлобно подшучивают друг над другом, вместе смеются, пьют из одной бутылки и курят одну на двоих. Бесит. Нестерпимо. Я знал, в каждом человеке есть и хорошая, и плохая его часть и по мере воспитания и взросления мы учимся управлять ими обеими, но сейчас… я эгоистично и жестоко зациклился на себе, на своих чувствах и желаниях и как ни стараюсь, не могу пожелать им удачи. Будь они трижды хорошие люди, но Пашка-то мой. И никто не сможет любить его сильнее, чем я. А значит, и сделать счастливым. По прежнему верю в правильность решения не давить на него и не лезть в его жизнь, но… я просто схожу с ума. Вернее, я уже сошёл.       К ужину наливают всем. Ехать недалеко, ментов нет, можно расслабиться даже водилам. Меня на голодный желудок домашнее вино обжигает. На самогон я даже не позарился, хотя и было желание напиться, но рабочие моменты не предполагают перспектив стать алкашом. Пашка пил водку и не пьянел, будто как и я, был весь на взводе. Мила сидела рядом с нами и интеллигентно потягивала пиво. Дед всем наливал. Ага, тоже тут. Причем проинформировав, что вторую половину доделывать завтра, поэтому дозу спиртного контролирует он. Но контроль сломался, когда дед сам закосел и под «да ладно, один раз живём!» напоил всех, кроме: меня, Пашки и Милы. Просто потрясающее везение!       Находиться рядом было тяжело. И морально, и физически. Стал себя ловить на мысли, что без конца кошусь на Пашку и это заметил уже даже он. Я извинился, объяснил желание уйти усталостью и, отказавшись, чтоб меня проводили, пошёл один. Пашка следом не рванул и я чуть не взвыл.       Я помылся в бане, напился воды, лёг… а глаза не смог закрыть. Усталость и правда была тяжёлой, она давила на плечи, не позволяя дышать ровно, на веки, на виски, я не мог уснуть. Всё думал о том, под каким кустом они переспят, как зайдут, смеясь, и лягут в одной спальне. Я накрутил себя до состояния бешенства, но, услышав вскоре их возвращение и тихое переругивание, а следом две хлопнувшие двери, просто провалился в темноту. Уже утром открыл глаза под крик петуха. Так супа из курятины захотелось…       К моему удивлению, спокойно смог сесть. Спина почти не болела, руки, правда, ныли, но это мелочи. Голова свежая, взгляд трезвый, стояк — колом. Я позволил себе прощупать всё содержимое трусов и осознал: возбуждение моё носит болезненный характер. Член тянуло и болезненно покалывало, слюны на ладони оказалось мало и даже лёгкое скольжение вдобавок к простреливающему возбуждению добавляло боль.       Я услышал Пашкин голос за дверью и меня окатило пóтом. Кисть стала двигаться быстрее, смешивая в одно непередаваемое ощущение желание, боль и распирающее до скулежа внутреннее давление. Пашка мог войти, и я этого хотел. Так же как и его губ на своём члене, представлял, как держу его за волосы, натягивая ртом на потемневшую от прилива крови плоть. Кожа горела, словно воспалилась, каждая клетка требовала к себе внимания, но собственные руки не могли помочь, и это походило на удар под дых. Хотелось кончить. Снять с себя это возбуждение, выдохнуть, вытерпеть ещё один день, но его блядский голос раздался ближе. А потом — стук в дверь, кисть замерла под головкой, пара рывков и под Пашкино «вставай давай, хватит спать» — кончаю, издав едва слышный, но всё-таки стон. Сливая себе в ладонь, я прислушивался к происходящему за дверью. Понял, что Пашка задержался там на пару секунд, услышав меня и догадавшись, что я не мизинцем об тумбочку приложился. С этими мыслями неожиданно кончаю ещё раз, но теперь уже морально. Падаю на спину, хватаю подушку и, прижав её к своему лицу, просто ору. Дальше, как по сценарию: встаю, заправляю кровать, умываюсь, завтракаю. Продержаться всего один день и всë будет нормально. Это просто день, а утром — домой, к тому, как было. Картошка, мы не договорили, и я снова иду к тебе!