Рыбалка

От Авторов       Артур мечтал побыстрее забыть про картошку, но спецзадание и просевший багажник не давали переключиться на другие мысли. Вынужденная встреча с Милой ещё не состоялась, а уже вызывала изжогу. Извиняться Артур не собирался, сама акция бесплатной доставки картохи была красноречивее всех слов. Может, из-за природной вредности он объехал Милкин дом пару раз, прежде чем припарковаться. Паха, очевидно, позвонил и предупредил, потому что молодая женщина открыла сразу и назвала этаж. Артур оба мешка затащил в коридор. Попался сердобольный дедок с облезлым пёсиком, которые ему дверь подержали. Лифт работал — вторая неожиданная удача. Мила дверь распахнула, как одолжение сделала, словно помимо картошки Артур ей должен был денег и левую почку. Он два мешка запëр в узкую чистенькую прихожую и попрощался. Мила смотрела, поджав губы, но Артура мало волновали обидки чужой подружки, а на сарказм и разговор сил не осталось. Поэтому он просто попрощался и уехал.       Воскресенье провёл тупо. Ломило всё тело, ныли мышцы… Особенно болело слева, перегорая и свыкаясь. Артур ни на что не надеялся, хотя кого он обманывал. Ждал, конечно, звонка от Пашки. Ведь это нормально после такой ночи. Хотя бы проораться, изматерить последними словами, но не бросать молча случившееся в мусорку, как использованный презик.       Боль притупилась с выходом в смену. Работа помогла. Артур понабрал дежурств, чтобы занять голову чужими проблемами и свои бы тем временем отболели.       В конце недели дед реально сорвал спину. По его скрипучему треснувшему голосу внук понял — в этот раз старик не врал. Но график утвердили, и на спасение деда выехали нормальные внуки, а не прóклятый. Наверное, и у Артура голос был не очень, раз старик не стал ëрничать и настаивать. Следующая неделя стала набором тяжёлых случаев. Одного пациента не удалось спасти. Вины врачей не было — автомобильная авария, но руки у Артура затряслись, увидя окровавленную русоволосую голову. Справился с нервами, сделал всё возможное и невозможное, но мерзкий писк кардиоприборов прозвучал, как приговор.       — Ты нормально спишь? — спросил завотделением, внимательно глядя в глаза своего лучшего специалиста.       — Сплю, — подтвердил Артур.       — А как с питанием? Столовка и фастфуд?       — У меня теперь до хрена картошки. Готовлю сам, — Артур устало растёр лицо ладонью. — Ко мне ещё какие-то вопросы есть? — и огрызнулся бы на человека, которого бесконечно уважал, но сдержался, воспитание не позволило.       — Мне не нравится состояние твоей нервной системы. Ты на грани и точно не великого открытия. Хладнокровие и собранность — главный скальпель хирурга, сам знаешь, нервы тут лишние. Я бы решил, что ты начал терять интерес к работе, Артур, но основных признаков не хватает. Надеюсь, ты никакие препараты не принимаешь… — Артур одарил шефа негодующим взглядом. — Была бы у тебя семья, Шестаков, мне было бы спокойнее.       — Как будто семейные не срываются и не бухают, — проворчал Артур.       — Некоторых ответственность останавливает от глупых поступков.       — Вот только крест на мне не надо ставить, Олег Тарасович? — Артур встал и пошёл пройтись. — Я тоже живой человек. Соберусь.       Мимо, как в тумане проплыли лица родственников погибшего: совсем молодая жена с каким-то парнем, лицом очень похожим на погибшего. Брат, наверное, для сына слишком взрослый. Стало ещё муторнее, аж затошнило.       Артур ускорил шаг и вылетел на улицу, стрельнул у знакомого врача сигарету. Как назло, больше не дымил никто и прикурить нечем. Стоять, как одинокому тополю на Плющихе, неприкуренному, надоело через пять минут, и Артур двинулся вокруг больницы в поиске огня.       Рядом в пристройке размещалась районная травматология. Сегодня дежурил Шурик, с которым учились вместе, он сигарету изо рта вынимал только во время приёма. Шаг сбился, когда, подходя, парень заметил около травмы знакомый грузовичок. Если Пашка, конечно, его не продал… Мозг велел развернуться, взлететь и исчезнуть, но упрямые ноги несли вперёд.       В кабинете дежурного врача спокойно объяснял Шурик и высокомерно в ответ басил второй голос. Не Пашкин. Но даже приглушëнного звучания хватило, чтобы страх проснулся.       — Я вам в третий раз повторяю: ноге нужен покой, ещё один вывих, и может быть разрыв связок или перелом. Вы же в запасе? Преподаёте? Так и делайте это на здоровье, только — сидя, если заменить вас некем. Но я бы на вашем месте оформил больничный и восстановился.       — Вы уж, пожалуйста, оставайтесь на своём месте! — теперь Артур узнал грубоватый командный голос Пашкиного отца, как и много лет назад вызывающий в нём раздражение и неприязнь. Вот рождаются иногда люди, чтобы стать военными и строить всех и вся. Пашка у него младший, до этого батя тренировался на старшем сыне и дочери. Все бежали из дома сломя голову, и Паха после техникума отказался оставаться в городе и уехал в деревню, наотрез открестившись идти по стопам отца. Причём именно это разочаровало мужика больше всего. Пашкой и так можно было гордиться не переставая: от первых петухов до заката. Зацепило ещё одно: бывший друг давно перешагнул тот возраст, когда придавленный авторитетом отца сопел и молчал. Сейчас солировал Астафьев-старший, а сын даже не пытался возразить. Подозрение кольнуло слева. Артур решил себе не изменять и быстро распахнул дверь со словами:       — Друг, дай зажигалку?       На него мрачно воззрились глаза Пашиного бати и слишком измученные — Пахины. Артур тоже нахмурился, изучая бледное лицо друга сразу с профессиональной стороны, моментально всё личное отошло на второй план и вернулась уверенность. Но заговорить ему не дал сам Шурик.       — Вот мой коллега, работает здесь хирургом! Он тоже может вас осмотреть, гражданин Астафьев, и подтвердить мои слова…       — Не хватало ещё, чтобы меня этот осматривал… — оставшуюся часть фразы про педика он уже сказал сквозь зубы еле слышно, но очень пристально глядя на Артура.       — Отец! — через силу рявкнул Паша и сморщился. От Артура не ускользнуло, как он прихватился рукой за правый бок. Сам же Артур хотел выкинуть нечто эдакое, чтобы Астафьев старший со стыда сгорел, но ситуация всё меньше походила на розыгрыш и всё больше на драму. Артуру стало плевать на чужое мнение, неприятно было видеть в происходящем Пашку, тот точно не обязан отвечать за его пристрастия. Не было даже обиды, полное равнодушие к чужой оценке, а вот беспокойство резко возросло.       — У тебя температуры, случайно, нет? Привет, — Шестаков сделал шаг к другу и почти насильно пожал ему руку. Она была ожидаемо горячей. — Паш, пройдём в смотровую хирургии. Я тебя гляну. Срочно!       — Ещё чего! Он здоров как бык, подумаешь, в боку с утра покололо. А с тобой свяжись — заразу подцепишь! — зубы взрослого мужика скрипнули. Артур едва не сжал кулаки.       — Павел, пройди в смотровую. Это важно. Если надо, я вызову другого врача… Пожалуйста! — Артур сам не понял, как начал просить. Пашка вообще растерялся и только моргал глазами.       — Мы уходим! — Астафьев-старший вскочил, оступился на больной ноге, неудачно схватился за руку сына и сильно заехал тому локтëм в бок. Пара секунд и все вздрогнули. Паха глухо вскрикнул, его согнуло болью пополам. Отец потемнел.       — Что?!       — Вы позволите осмотреть больного пока не поздно или сразу пойдёте на кладбище с высоко поднятой головой?! — процедил Артур. Он сам побледнел и в висках начал барабанной дробью отдаваться пульс. Астафьев отступил, кивнул и сел. Его согласие было и не нужно, Паша совершеннолетний, но он являлся не тем человеком, через мнение которого можно было просто перешагнуть. Пашке плохело на глазах.       — Руки только не распускай, хирург…       — Помолчите! — нагрубил Артур, но сейчас было не до врачебной этики. — Саш, быстро сюда медсестру: срочный забор крови! Подозрение — острый аппендицит с подозрением на первичный перитонит.       — Намолчался! — отец Пашки задохнулся. — Ты-ы-ы! — а это было уже Артуру. — Откуда ты взялся на нашу голову?! Все несчастья от тебя! Рассорил сына с хорошей женщиной на глазах у людей! А люди-то всё замечают! Я тебя насквозь вижу! На себя плевать, сына моего не тронь, он тебе ничего не сделал! Деда своего пожалей!       — Деда-то не приплетайте! — Артур помог Пашке сесть на кушетку, приложил ладонь к его лбу. — Он весь горит.       Медсестричка, убийственно стрельнув красивыми глазами на Астафьева-старшего, бросилась было к нему, дабы защитить любимого доктора, но травматолог Шурик перенаправил поток её деловитой энергии в нужную сторону — к Пашке. Артур по телефону вызывал бригаду с носилками и велел готовить операционную.       — Паш, скажи свой возраст и вес?       — Двадцать восемь… ты же знаешь… — парень жарко выдохнул. — Восемьдесят, кажется…       — Группа крови? Аллергия на лекарства есть? — Сухим менторским тоном Артур задавал вопросы, и трудно было в нём узнать картофельного распиздяя и вообще того извращенца, портящего Пашке жизнь с самой школы. Отец осëкся с очередной предъявой, начал помогать с ответами, вспомнив группу крови сына и ещё что-то.       — А кто… будет оперировать? — процедил Астафьев, выдавая тревогу и брезгливость с головой.       — Я. И ассистенты. Есть возражения? Поговорите с завотделением. Если он меня отстранит от операции, то отвечать за состояние вашего сына будет он.       Пашкин отец принимал сейчас, наверное, самое мучительное и тяжёлое решение. Всё его существо жаждало оттащить этого парня от своего сына и не подпускать никогда, но ситуация всё больше выходила из-под его контроля, и Астафьев-старший сдавался.       — Артур — лучший хирург нашей больницы! — вдруг серьёзно произнёс Шурик. — Это факт! Его частная клиника уже второй год переманивает, а он тут остался. На государственной зарплате. Вас, между прочим, лечить.       — И что теперь… в ноги ему поклониться? — голос взрослого мужчины осип.       — В ноги не надо. Просто дайте ему делать свою работу! — травматолог положил пальцы на запястье Астафьева. — Давайте, я вам давление померю. А то к сформированному вывиху добавится микроинфаркт и ляжете в соседних палатах всей семьёй.       — Да мне противно, что… — военный осёкся. Обвинить хотелось сразу по всем статьям, но, кроме броской внешности и умения одеваться не как остальные, Артур не мог похвастаться каким-то явным перебором в поведении, ещё и авторитет среди коллег был не в пользу обвинения.       Астафьев с семьёй в город недавно перебрались, когда отпала необходимость постоянно мотаться по командировкам, и жена настояла сменить деревню, в которой росли дети подальше от совращения города, на уют и благоустройство цивилизации. Но мужчина помнил, как из всех деревенских бесил его именно Артур, он чувствовал в нём опасность, а инстинкт Астафьева ещё никогда не подводил. Сейчас ничего не изменилось. Даже белый халат и спасённые жизни за плечами не добавляли парню баллов.       — А вам как работать с таким элементом? — не унимался Астафьев, кусая всё больнее. Но поддержки не нашёл.       — Он мне жизнь спас, когда только начал практиковать. Аппендициты — его особый конёк, и швы, как у ювелира. Я ему свою жизнь и второй раз доверю. Чтобы он не сделал, — гордо ответил Шурик, но прервал свой монолог, в кабинет зашёл недовольный главврач.       — Вот, Олег Тарасович. Отец пациента против моего участия в операции! Желает сменить врача, — Артур протянул бланк шефу. — Эпикриз на скорую руку, взят только анализ крови. На всякие УЗИ боюсь времени нет. Боль в правом боку прогрессирует и усиливает при любом движении и пальпации. Больной без аллергии и хронических заболеваний, сердце здоровое, операция первая. Из наших с таким опытом только Живцов, но он в отпуске, и вы…       — Я не против… — перебил теперь не на шутку перепуганный отец с гложущим душу чувством вины. — Пусть Шестаков делает… — сказал, и тут же плотно сжал губы. Паху клали на носилки, идти он уже не мог.       Астафьеву измерили давление, сделали укол. А движение Земли вокруг оси словно ускорилось.       Артур выгнал из головы все мысли, кроме теоретических, выстраивая все свои действия в строгом порядке. Он вообще не смотрел на лицо Пашки. Да и случай оказался из разряда любимых пиздецов. На операцию ворвался сам заведующий. Аппендикс располагался атипично. Под печенью. Артур предположил это первым и поскольку вёл операцию он, принял решение быстро. Пашкину требуху просто вынули из брюшины и искали на столе. Аппендицит, естественно, лопнул, но Астафьеву везло не только в рыбалке, но и в рубашках… В смысле — родился он в рубашке! Долбанный воспалëнный отросток слепой кишки окружала странная плёнка, она частично и пресекла изливание гноя в брюшную полость. Взмокли все: и заведующий реанимацией, и Олег Тарасович, Артура вообще можно было выжимать. Он слушал ассистентов, часто спрашивал показатели состояния, но голос его не изменил тембра ни разу. Зашивал сам, отклонив предложение завотделением о помощи. Артур перенапрягся, опытный врач это видел, но молодой хирург довёл операцию до последнего стежка. Шов из-за атипичности случая размахнулся на пол живота, но сделан был на шесть баллов. Вид портили торчащие трубки и следы крови на коже, которые тампонами протирали медсестры. Артур не мог отпустить напряжение, пока не услышал над ухом бас заведующего реанимационным отделением.       — Выдохни, парень. Справился на все сто. Ты профессиональный хирург. Работать с тобой одно удовольствие. Артур       — И долго ты там будешь сидеть?! А вдруг меня оперировать надо будет, а ты не в городе! — дед наезжает и пытает уже минут пятнадцать. Просьбы перешли в угрозы, а теперь вот начал давить на жалость.       — Дед, я на занятиях, вообще-то, мне это нужно для повышения квалификации. На месте не стоит даже аппендицит, как выяснилось, — поясняю одно и то же, а сам монотонно перебираю гречку. Говорят, успокаивает. Меня не успокаивало, и я смешал её с рисом, чтоб прям вообще в нирвану… бесить всё стало ещё больше, но кушать охота, а другой крупы нет. У меня так всегда. Всё хорошее я превращаю в муку. Врачом стал — хотел людям помогать, в итоге многочасовые операции и вечно недовольные родственники и пациенты, которым я всё время что-то должен. Влюбился, вон, тоже из благих намерений, и опять облажался, только хлопот мужику доставил. На обучение уехал в столицу, чтобы идти в ногу с наукой и временем, и опять же я — мудак, что сбежал. Про мудака — это я сам себе присвоил. А как ещё? После Пашкиной операции я от него не отходил. И за санитарку был, и за няньку, и за повара… ел он плохо, скорее всего, потому, что я готовлю хуже, чем в больничной столовке, но я старался, не напоказ, а иначе не мог. Кишечник после такой встряски запускали долго. Идиллия длилась пока Паха в реанимации был и к нему, кроме врачей, никого не пускали. А потом появилась Мила и родители, приходили и люди, которых даже не знаю, поддерживали парня много, искренне и я неожиданно для себя слился, перестав ощущать себя нужным. На фоне переживаний и началось выгорание от профессии, и главврач направил меня на курсы повышения квалификации раньше времени, зная, что такой опыт не оставит равнодушным. И был прав. Отвлекло. Но всё равно по вечерам, когда возвращался в общагу, было хреново.       — Дед, — перебиваю его на том, как он меня из завещания вычёркивает. И не поленился ручку взять и по листку почиркать, чтоб было слышно. — Мне тут место предложили. Не работа мечты, конечно, с самого начала начинать, но зато перспективы… — не верю сам себе. Своим словам и тому, что говорю это вслух. Да я жил все это время мыслью хотя бы случайно встретиться с Пашкой. Подышать одним воздухом. Рассвет встретить в одно время и с открытыми глазами. Знаю, жизнь моя от этого не изменится, но ради чего ещё жить, если не ради того, что делает тебя счастливым?.. Но уехать — это выход.       — В выгребной яме я видал твои перспективы! — орёт на всю деревню. — У нас тут нормальных специалистов нет, последнего увести хотят! Я на тебя в Минздрав жалобу напишу!       — На меня то за что?!       — За то… за то… За то что ты — плохой внук и бросил деда!       — Это вообще к здравоохранению какое имеет отношение? У тебя кроме меня есть дети и внуки! — орать расхотелось, стало весело. Такое щекотное состояние, как будто всё потихоньку рассосётся. Но не сразу. Сначала ко мне, как всегда, на чай заглянет пиздец.       — Ты делай что хочешь, но на свадьбе чтобы был!       — Старый, ты жениться решил?.. — боюсь даже представить на ком. И бабуля, наверно, расстроится…       — Да не я, балда! Пашка женится!       Всё падает из рук. Ненадолго останавливаюсь, сохраняясь в этом моменте, потому что потом уже прежним не буду, а так бы хотелось остаться собой.       — Я тебе приглашение выпросил, хоть поешь нормально… — он говорит и говорит, уже не разбираю слова. Истерика пошла по нарастающей, но на растраханные нервы почти её не чувствую. Знаю, она есть, но продолжаю перебирать крупу, тру нос, глаза, шею, сжимаю и разжимаю пальцы, но всё нормально, правда. — В это воскресенье свадьба. Ты меня слышишь? Так хоть кивни. Я уже позвонил твоему начальству, сказал: у тебя дед при смерти.....       — Сплюнь, — выдавливаю на автомате, а потом начинаю смеяться, в голос, почти навзрыд. Попавшийся под руку стакан с крупой (перебранной!) летит в стену, табурет отброшен с ноги, и телефон полетел бы туда же, но вслушиваюсь в каждое слово, хочу чтобы стало ещё больнее и отболело разом, а оно не проходит. Также быстро успокаиваюсь.       — Слышишь меня, Артурка? Костюм не забудь. А то явишься в красном…       — В белом, как невеста, — перебиваю. По такому случаю даже надену подвязку.       — Не, ты чёрный надевай. И галстук однотонный, а не тот с коноплей… который я тебе подарил. Тот — для военкомата. Выгляди прилично. Чтоб Астафьева старшего не тревожить. Он и так после Пашкиной операции сам не свой, переосмысливает жизнь — не иначе.       — Дед, — пока выдыхаю — набираюсь сил. — Что я ему сделал, а? Где дорогу перешёл?       Молчание затягивается, но по роумингу дорого, поэтому говорить, спохватываясь, начинает дед, правда с неохотой, словно наступая себе на горло.       — Не ты, внучек. Жизнь его подломила. Он всегда резковат был, ещё когда пацаном по огородам носился. А как в армию пошёл, так оттуда другим и вернулся.       — Били?       — Не без этого. Но скорее… не хочу я вспоминать, не мои это тайны.       — Колись!       — Ладно, — соглашается, будто хочет и сам скинуть с себя этот груз. Я весь замираю. — Дедовщина не всегда бывает самым страшным. Страшнее загнанные в одно замкнутое помещение люди с разными особенностями и уровнем силы. Каждый по-своему самоутверждается, кто-то бьёт, кто-то…       — Хорош вокруг ходить, говори уже.       — Попытка насилия была со стороны военнослужащих. До самого страшного не дошло, миловали всевышние, но мальчишку это потрясло настолько, что выработало на всю оставшуюся жизнь отвращение. Он Пашку защитить хочет. Чтобы он таким, как те выродки, не стал. Ох и прилетало Пахе за дружбу с тобой, а всё равно упёртый, кровь отцовская, её не перельëшь. Как и мнение второго — не изменишь. Тут только понять надо, он это не со зла… — дед прикуривает, испытывает неловкость, а я вообще дар речи теряю. — Это я у тебя продвинутый, люблю тебя любым! — не лопнул бы от гордости.       — Дед, если ты научился гуглить — это ещё не значит, что ты крутой и всё знаешь, — старый в ответ засопел и обиделся. — Но ты реально крутой. Спасибо. Пока.       Вешаю трубку и на всякий случай выключаю телефон. Включаю через два часа, вижу восемнадцать пропущенных (и не лень было в сенсор тыкать?!) и одно сообщение с угрозой: «только попробуй не приехать!». Обещаю быть. Не уточняю, когда и где, но дословно и не спрашивают. Нужно это увидеть и понять, не умом, а сердцем, что шансов у меня… у нас… больше нет. Тогда всё встанет на свои места. Должно встать. Иначе я уже не знаю, как просыпаться по утрам, глазами ища на соседней подушке следы его присутствия и, не находя, разочаровываться во всём мире.       Я поехал, как и обещал. В назначенный день. В назначенное место и время. Поставил машину. Выгрузил вещи в пустом доме, ибо дед получил путёвку в санаторий, и в сопровождении бабули они укатили оздоровляться. Даже пёс ушёл к соседям жить на время их отъезда. И вроде как пора идти. Сбор в клубе в семь. Вся деревня там, музыку слышно даже отсюда. Сегодня мальчишник? А свадьба завтра? Имеет ли значение что сегодня, если завтра совсем не хочется?..       Но…       Вы спросите, почему я весь такой нарядный сижу на замерзшем пруду вместо того, чтобы обсыпать счастливую пару перебранным собственными руками рисом?.. Да на хую я видал такие именины! Не могу и всë. Как бы ни настраивал себя, как бы не уговаривал, не просил адекватно оценивать свои возможности, но я не-ма-гу. Видеть Пашку счастливым с другим…гой… выше моих сил. Потому что знаю, никто не сможет любить его так, как я, а значит и сделать абсолютно счастливым. И не прав Астафьев-старший в своих рассуждениях, если чувства настоящие, то извратить их нельзя, а вот быть рядом и ценить друг друга — можно. Поэтому Пашка не мог воспринимать меня всерьёз. Ему на подкорке мозга вшили, что это плохо и наверняка я не один раз был примером плохого человека со слов его отца. Страшным кошмаром, которого надо бояться. И он боялся. Но зная Пашку, навряд ли только за себя. Нам не оставили даже шанса поверить и полюбить. Вот и получается, что ничего не получается. Кстати, всё это я рассказывал пескарю, брелок на ключах такой, я же не дурак рыбачить зимой.       Ветер просвистел над головой и, запутавшись в лысых ветвях деревьев за моей спиной, постепенно затих, бросив напоследок охапку пушистого снега мне в лицо. Холодает. Я вышел на лёд, расчистив ботинком его от снега, но ничего под ним не увидел, только треск, будто мне оттуда отвечают.       Они наверняка красивая пара. Пашка в деловом костюме всегда излишне серьёзен, но сегодня ему идёт. Миле пойдёт любое, если изнутри будет светиться, а она будет, по правде даже заслуживает этого. Со временем у них родятся сыновья, и оба будут стараться хорошо воспитать детей, и даже это у них получится. Умрут, назло мне, тоже в один день. И нет, я не планирую массовое убийство, просто рассуждаю вслух.       — Я вообще дочь хотел…       Это последнее, что слышу. Дальше всё за секунды. Оборачиваюсь назад. Поскальзываюсь. Испуг один на двоих. Пашкин рывок ко мне. Но поздно, я уже заваливаюсь на спину. Удар. Хлопок. Треск льда. Темнота…