Рыбалка

      — Что ты за катастрофа такая?! — орёт благим матом, осматриваясь по сторонам, и его напряжение и скованность мне не нравятся. Как будто это он приложился башкой об лёд, а не я. — Живой? Сколько пальцев видишь?       Пашка сидит на коленях передо мной, его тёплая ладонь у меня под шеей, но поднимать пока не спешит. Звон в ушах плавно стихает, а вот пульсация в затылке усиливается.       — Живой, — соглашаюсь с неохотой. — Но абсолютно несчастный, — это я ляпнул зря. — Пальцев три. Два. Один… Ты мне фак показал?!       — Больше бейся головой — станешь дурачком. Пожизненно осчастливишься!       — Я не специально, — треск под нами стал громче. На секунду показалось, лёд подо мной зашевелился и начал расползаться, как старая ветошь. — Это ты меня напугал! — привстаю на локтях, он помогает, но видя, что я относительно в порядке — отнимает ладонь.       Снова треск, теперь громче. Пашка осторожно встаёт на ноги, тянет меня за капюшон вверх и, спотыкающегося, выталкивает со льда, только потом прикуривает, стирает со лба тыльной стороной ладони пот и смотрит так, как будто я всё-таки идиот.       — Какого черта ты тут забыл?! Оттепель была, лёд ослабел, только придурок на него выпрется. Ну… или ты, — повысив голос, спрашивает у меня с наездом, переминаясь с ноги на ногу. Только сейчас понимаю, что чертовски замёрз. Вспоминая тепло его рук, покрываюсь мурашками и передёргиваю плечами. Стыда ни в одном глазу. Собеседника это злит больше всего. Как будто я по его крику должен был всю жизнь переосмыслить и поменяться в элементе, став образцом правильности. Ага, сейчас!       — У меня встречный вопрос насчёт тебя, — наезжаю в ответ. — Лично я рыбу ловил.       — Где?! На льду?       — В сугробе. Изобрел собственный вид ебли… то есть ловли. Научить?       — Спасибо, нет, — по мере того, как он докуривает, его отпускает. — Артур!       — Не надо произносить моё имя как ругательство! — эмоции выходят из-под контроля молниеносно, как если бы я видел в каждом его действии угрозу. Защищаться от Пахи я привык, но так и не научился это делать правильно. — Спрошу ещё раз, что ты тут делаешь? Ты разве не должен праздновать? — его нахождение здесь как издёвка, очередной обман, чтобы меня задеть.       — Я похож на того, кто любит дискотеки? Я их и по шпане избегал…       — Зачем тогда устраивал? Расписались бы просто и всё, — не знаю куда деть глаза, поэтому продолжаю смотреть в упор.       — Я ничего не устраивал. Меня вообще тут быть не должно. Это всё…       — Дед?.. — нехорошее предположение кольнуло под рёбра. Пашка кивнул.       — Я в город ехал, когда он меня развернул. Сказал, ты решил доказать, что настоящий мужик и пропал.       — Никому я ничего не доказывал! К тебе поехал. — Вдох-выдох. — Паш, ты женишься? — вот тут меня и встряхнуло. Разом прибыли: и головная боль, и усталость, и стресс, и холод, продирающий до костей. Надавило и почти размазало, едва устоял на ногах.       — Если это предложение — то нет. У нас в стране однополые браки запрещены. Если вопрос риторический — то когда-нибудь наверно. Почему спросил?       Я всë-таки сел. И сам чуть не вычеркнул деда из родственников.       — Я ехал к тебе на свадьбу, — признаюсь откровенно, но сам слышу в своём голосе скепсис.       — А тебя не смутило, что она так поздно? — раньше за ним издёвки не замечал. Неужели не один я защищаюсь?       — Я и не пошëл, — он разводит руками, ничего не понимая.       — Артур, тебе сколько лет?! У тебя такая мощная серьёзная профессия, и… еба-а-ать… Тебе никому не надо доказывать, что ты — настоящий мужик! И самому себе тоже! Понимаешь это? Даже мой непробиваемый батя, когда понял, как ты спасал мне жизнь, просто тебе поверил. Он мне потом признался, что посмотрел на всë другими глазами.       — Я никому ничего не доказывал… — устало выдавливаю последнее тепло с облаком пара, — особенно твоему бате. Сам тогда чуть не умер вместе с тобой. Столько подобных сложных операций провел, а с тобой, как будто раз и интерном стал. Потом успокоился и уже никого не слышал. Когда на операционном столе лежит любимый человек, тебя может просто переклинить.       — Ты прости отца, он едва тебе репутацию не загубил, — Пашка потëр затылок, пропуская моё бесхитростное прямое признание сквозь себя. — Пошли греться?       — В баню? Голыми? — я пытаюсь язвить и шутить.       — После удара головой лучше в жар не соваться. Ты же доктор! — Паха качает головой. — И пить я тебе не дам. Из крепкого — только чай с мёдом и малиной.       И вот мы сидим в его тёплом доме, накидываемся чаем с пирожками, и вкуснее этого чая я сто лет не пил. Наверное, потому что с ним. Говорим глазами: я спрашиваю — он отвечает, и впервые это без матов и передëргиваний — по-человечески. И мне даже нравится, как мы молча понимаем друг друга. Тишина отмеривается ходиками на стене, и каждая минутка летит в особую копилку ощущений. В чëм был смысл моей многолетней любви к Пашке, если мы ни разу не поговорили просто так: без моих падений, утоплений, ударений и других тотальных пиздецов. Меня только енот ещё не укусил, а вот осы — да. Помню, как весь распух, даже гистаминку сам себе колол. И всё время… рядом со мной… оказывался Паха. Словно для моего выживания всегда был нужен именно он. А для понимания таких простых вещей, оказывается, нужно время. Это как рыбалка… Вроде ничего сложного, но для успеха нельзя забывать про мелочи: блесна, наживка, крючок… А главное, тишина и терпение, вера в то, что однажды и в эти воды заплывёт во-о-от такенная удача.       Пашка медленно встаёт.       — Можно я шрам посмотрю? — ляпаю я глупость, как всегда. А он подходит вплотную, пристально глядя сверху. Осторожно задираю футболку, чуть тяну вниз пояс спортивок, носимых им дома уже столько лет. Я же мастер всё портить, поэтому бесконтрольно целую в этот шрам, провожу губами по всей длине. Пашка аж вздрагивает, но кладёт руку мне на голову, ерошит волосы и с шумом выдыхает. Не видя сопротивления, набираюсь наглости и стягиваю его штаны по бёдрам. Хочу, чтобы он своими горящими глазами видел всё до мелочей. Что это нежность, а не противное действо извращенца, это ласка, в которую вкладываю все свои чувства. Не хочу даже думать о том, сколько баб с придыханием на этот член смотрели. Я — первый мужик в его жизни. И думаю — последний. Главное, чтобы не отрывал руки от моих волос, которые уже сгребает, сжимает, гладит. Если уберёт руку, я сдамся… Потому что дальше уже некуда.       Мне нравится его запах, его размер, его вкус, его тихий стон над головой. Наверное, это будет самое дорогое воспоминание на потом. Потому что… Пашка резко сжимает мою голову и начинает подмахивать. Резко, но бережно, не вбиваясь мне в горло, хоть и находится в приступе острого возбуждения, но сдерживается, и эта забота вышибает из-под моих сомкнутых век влагу. Я готов проглотить всё до капли. Чай был сладким, это перебьёт горечь. Пашка качается на ногах, стоит нетвёрдо, сбивается. Его приход чувствую языком, как по вспухшей венке пульсирует желание. Сам почти кончаю… мыслями догоняя его оргазм. Паха поздно понимает, что не успевает вынуть… Пугается, как старшеклассник, замирает, но, не справившись с чувствами, толкается в мой рот ещё пару раз, сливая и, выдыхает со свистом, до этого задержав дыхание.       — Вот это… попили чайку… — у него ещё остались слова для меня. Причем хорошие? Недоверие с эйфорией туманят мозг, не позволяя ему нормально функционировать.       — Теперь забудь это всё, — сглатываю, рукавом водолазки вытираю рот, допиваю остатки из кружки.       — Теперь не смогу, — он смотрит в упор, пристально и… светло. Даже без малой тяжёлой мысли. И это вдруг обезоруживает. Смущаюсь.       — Тогда, может… добавим воспоминаний? — встаю и тянусь к нему, прильнув всем телом. — Только рот прополо… М-м-м-м… — он целуется охуенно, когда сам этого хочет. А главное, Паха сейчас откровенно со вкусом вылизывает мой не совсем чистый рот. Это тоже своеобразное признание. И принятие.       Секс получается душным, влажным и вымотанным. Не в силах разжать рук я крепче прижимаю парня к себе, он в ответ, привыкнув к ощущениям и распробовав вкус другого секса, отрывается, время от времени разбивая меня на части своей порывистой нежностью. Доводит почти до оргазма, на последних толчках выбив из меня крик, а потом останавливается и начинает целовать, в глаза смотрит, очаровывая такой прямолинейностью. Даже не пытаясь скрыть нестерпимую страсть, не верит тоже, что это происходит по обоюдному согласию и вообще происходит, а потом, очнувшись и переведя дыхание, снова начинает двигаться. Я чувствую каждый миллиметр его погружающейся в меня плоти, сжимаю его внутри, прошу, а после уже приказываю, только прекратить или не останавливаться — не вспомню. Когда шум в ушах становится нестерпимым, а пах сводит с такой силой, что даже своей рукой прикасаться мука, кончаю первый, как в последний раз, весь содрогнувшись, а после помогаю ему рукой, пока целуемся как… как тогда, на выпускном. И ни один не чувствует, что от того до этого поцелуя мы потеряли года. Каждый нашёл себя, пригодился, повзрослел. Но я всё теми же влюблёнными глазами на него смотрю, не скрывая своего восхищения, а он всё так же боится за меня и не знает, как правильно защитить. Я улыбаюсь, а он начинает смеяться. Игнорирует тот факт, что, вообще-то, тяжёлый и мне хочется дышать.       Уже под утро сидим на кухне и смотрим, как лениво и неохотно просыпается солнце. Моя голова у Пашки на плече. Он перебирает мне волосы и плевать ему, что это щекотно, второй держит мою руку, пальцами прощупывая пульс. Как врач. Ведь с кем поведëшься… Сердце всё ещё обмирает, особенно когда заглядывает мне в глаза, трётся о лицо носом и так легко вторгается в моё личное пространство, как будто это не я по нему страдал, а он ждал меня все эти годы.       — Что будет дальше? — я оттягивал этот разговор как мог, но неопределённость хуже всего. Отодвигаюсь от него и сажусь так, чтобы хорошо его видеть. Пашка в задумчивости и полудрëме видится мне таким домашним и уютным, что теперь оставить его будет для меня большим ударом.       — Какие есть варианты? — спрашивает негромко, разминая затëкшую шею.       Мне что, выбирать можно?..       — Я мог бы приезжать по выходным.       — Суббота и воскресенье? Ты серьёзно, Арт?!       — Это ты… слишком оптимистично начал, — виновато улыбаюсь. — У меня дежурства могут ставить как попало, и чтобы два выходных подряд — это надо быть очень сильно должным главврачу. Но я на машине, пара часов и могу приехать вечером, а утром обратно.       — Усталый, невыспавшийся, ещё и в сумерках за рулём после дежурства?.. Ты когда операции на голове будешь проводить, отложи себе мозги, если кому-то будет не нужно, — дуюсь, он головой мотает. — Мы не подростки на свиданку друг к другу бегать, когда сложится. Не знаю, что из этого может получиться, но сводить всё тупо к сексу не хочу! — опускаю глаза, понимая, к чему Паха ведёт. Конечно, я готов на всё, лишь бы быть с ним, уже давно расставил приоритеты, но… как чертовски больно бросать любимое дело. — Я не прошу тебя уходить с работы. Более того, буду рад, если продолжишь развиваться в этом и дальше.       — Переедешь ко мне? — не верю в то, что сам произношу. — Бросишь всё тут?! Ради меня? Паш…       — Ради нас. И не брошу, а оставлю. Чем заняться, я найду. Здесь тоже помогать буду, не край света, сам же сказал, смогу приехать в любое время. Даже дом продавать не буду…       — Оставишь запасной аэродром?..       — Ты испортил такой момент, знаешь?       — Прости, — задумавшись, встряхиваю вновь заболевшей головой. — А твои родители? А Мила? А…       — Давай решать проблемы по мере их поступления. Мы имеем право попробовать. И никому ничего по этому поводу не должны объяснять.       — А если не получится?       Пашка устало улыбается, а я наконец понимаю, ему тоже страшно, но он принял решение остаться рядом. Меня переполняют чувства, и я падаю на него, крепко обняв за плечи. Он обнимает в ответ и мир замирает и сжимает нас, делая ещё ближе. Когда даже волосу тесно.       — Получится. Мы же всё для этого сделаем.       Теперь я верю.