émotion "autre" musicale

День обещал быть содержательным. На утро Николай чувствовал себя овощем, конечно, уснув ближе к утру не только будешь ощущать себя вялым огурчиком. Накахара же бодрствовал. Будить друга не захотел, да и не смог. Разбудить его всегда было проблематично, чем бы не пытался, ничего не возьмёт, ни ледяная вода, ни удары, ни щекотка, да хоть взрыв вулкана, не возьмёт. Вот что значит "спать как убитый". С самого утра Чуя уже переделал множество дел, успев приготовить даже завтрак. Прям как житель села, встал с утра и до обеда уже всё сделал. Включив свет в комнате, товарищ начал по немногу ворочаться, яркий свет всегда неприятен, когда только-только просыпаешься, поэтому Гоголь постепенно стал приходить в себя. Потягиваясь и потирая глаза, он сел на край кровати. – Ты чего ночью ворочался? Я еле уснул. – Спать не хотелось. – Я так и понял. – Накахара сложил вещи и поставил их в шкаф, – Давай, приходи в себя, нам скоро уходить. Через время Гоголь встал и последовал в ванну, с целью сделать все водные процедуры. После проходя на кухню, где на столе уже красовалась еда, он увидел простую яичницу с беконом и зеленым чаем, которую так он любит. Чуя не стал с ним есть, ведь свою порцию уже успел употребить, поэтому решил просто посидеть за компанию с другом, попивая тёплый заваристый кофе. Время шло медленно, как в любое утро, поэтому после завтрака они немного позависали за какой-то игрой. Глядя заново на время, друзья стали собираться, уже был тот час когда нужно выходить. Тщательно всё проверив, каждый прибор который был часто использованным или на время включенным в их квартире, юноши вышли с облегчением и полной уверенностью в том, что всё будет в порядке. Опять таки, от их дома до дома Дазая идти недолго, всего 20 минут, конечно, для кого-то может и долго, но они так не считали. Выйдя из парадной, ветер был словно сумасшедший, да ещё в придачу холодным, видимо нужно уже одевать куртки, можно сразу шапку с шарфом, чего мелочиться. Напротив их дома были места для парковки машин, где часто могли лежать собаки и изредка коты. Накахара знал каждого из них, помнил даже имена и заботился о каждом. В прошлом, одной из собак он решил сделать будку, она до сих пор существует и в ней живёт собачка с именем Лютик, животные любят его, с интересом подходят к нему, чтобы попросить ласки или еды, которую часто несут им. В подростковом возрасте Накахара, когда были финансовые проблемы, зарабатывал с помощью того, что умел дрессировать собак, возможно из-за этого к нему так тянутся животные, да и он понимает и разбирается в них. Перед выходом, пока спал Гоголь, Чуя специально приготовил еду и для бродяжек. Идущий впереди друг, с радостью что-то рассказывая, обернулся, чтобы посмотреть на товарища, тот понял, почему он остановился и резко замолчал. Накахара из рюкзака достал пакетик, начиная всех созывать дабы покормить и погладить, большинство прибежали. – Где же Кацу? Уже который день его не вижу. – Кацу это тот забитый кот, который только к тебе ластится? – Да, я боюсь что с ним что-то случилось. – Почему бы его не забрать к нам? – Кто за ним следить будет с нашими-то заботами? – возмущено молвил Накахара, возвращая пакет обратно в рюкзак и закрывая его. – Иронично, что у него такое имя. Парниши продолжили идти какое-то время молча, пока один из них не нарушил тишину. – Да, ты прав про имя. Одна старушка рассказала мне историю про этого кота. Он был домашним, но хозяин решил, что пора ему жить на улице. Столько всего плохого я услышал, что вспоминая сейчас на душе невыносимо больно, он был таким израненным... – Ох, боюсь представить, – улыбка сошла на нет, заменяя радостное выражение лица Николая, – тогда и я надеюсь, что с ним всё в порядке. Сплошные повороты да развороты порой раздражали, им осталось немного, чтобы дойти к светофору, а там уже по прямой вниз. Выходя из очередного угла, они уже увидели ожидаемое, после которого перейдя дорогу можно облегчённо выдохнуть, зная что им дальше. Из-за того, что Накахара немного задержался они естественно чуть-чуть опаздывали, поэтому Чуя даже не стал предупреждать Дазая. Он знает, что тот в свою очередь часто опаздывает, да и сам Осаму на любые встречи приходил не вовремя. Парниши наконец-то дошли до нужного здания, Накахара подошёл и постучал, ожидая пока дверь откроется, но с одного стука дверь не открылась, постучав второй раз тоже никаких изменений, благо терпение у него хорошее, он готов словно дятел стучать, пока не откроют. Наконец, может минут так через пять, дверь открылась. Из неё показался Фёдор, весь будто потрепанный и уставший, с самого утра, скорее всего, по мнению Гоголя, он как обычно не спал, синяки под глазами стали ещё выразительнее. – Я прошу прощения, что сразу не открыл дверь, не услышал, проходите. – Фёдор отошёл немного от двери, давая проход. Юноши зашли, сняв с себя куртки и повесив их на крючки для одежды. Гоголь решил пройти на кухню, куда пошёл сам Достоевский, Чуя, схватив гитару, последовал в, так скажем, студию, дверь в ту комнату захлопнулась. Николай каждый раз удивлялся, сколько всего находится на кухне, например: множественно книг и не только. Переведя взгляд на Достоевского, он как всегда сидел, читая книгу. – Ты в многих книгах разбираешься? – Зависит какая книга. Ты хочешь почитать? – Фёдор повернулся лицом к собеседнику, отрывая взгляд от книги, – Если ты не хочешь долго искать, мы можем вместе почитать эту, – немного подняв руку, облокотившись на спинку дивана, можно было прочитать название книги. – Ого, ты любишь детективы? – парень подошёл поближе, чтобы рассмотреть название книги, – "Трагедия в трёх актах"? Это Агата Кристи, да? – Да, её на самом деле было трудно достать. – Я не особо разбираюсь в книгах, но, думаю, что-то мне да известно. Гоголь сел на диван, чтобы хорошо видеть страницы, он подвинулся ближе к Фёдору, тот же, в свою очередь, начал держать книгу посередине, как для своего удобства, так и для удобства товарища. Сначала, чтобы не терятся в тексте, Николай водил пальцем по словам, привыкнув со временем, он перестал так делать и уже следил глазами. Он понимал, что читает медленнее, чем приятель, поэтому через время ему становилось скучно до такой степени, что хотелось спать, глаза постепенно слипались, тело становилось ватным, расслабленным, иногда происходили такие фокусы, как падение, из-за того что ему было холодно, в сон начало клонить ещё больше, голова оказалась на плече Фёдора. Краем глаза Достоевский заметил, что тот в свою очередь уже засыпает, он подумал, что в скором времени должен был выйти Чуя, который уже довольно таки долго ждёт участников группы. Дверь во второй раз захлопнулась, в коридоре послышались шарканье тапочек, чем ближе он приближался, тем слышнее был явно неодобрительное бубнение. Накахара зашёл в комнату, уже хотел спросить, но услышал тихое "тсс". Друг Осаму указывал пальцем на спящего Гоголя, он всё понял, поэтому стал тише говорить, разбудить его друга когда он не выспался, была ой какая простая задача. – Где все остальные? – Они скоро будут, сказали, что им нужно что-то купить в магазине, – Фёдор посмотрел на часы, которые висели на кухне, – дай, пожалуйста, плед, ему холодно. – Понял, – глаза растеряно начали бегать по шкафам, чтобы долго не искать, Чуя снова задал вопрос, – Где он? Юноша указал пальцем, в каком из шкафов находится плед, пока Чуя доставал его, он решил нормально уложить Николая, осторожно, дабы не разбудить. Теперь на его коленях лежала голова Гоголя, пальцами он немного похлаживал по лбу и трепал волосы, Накахара, достав плед, укрыл друга, после чего, как ни в чем не бывало, последовал обратно в комнату, чтобы позвонить Дазаю. Фёдор взял книгу, открыв нужную страницу, но он никак не мог оторвать взгляд от спящего. Гоголь перевернулся на бок, а увидев длинную косу, юноше захотелось расплести её и увидеть парня с распущенными волосами. Руки потянулись к косе, легонько снимая резинку. Пальцы стали расплетать волосы, скорее всего из-за косы они были волнистые, на ощупь мягкие и приятно пахли. На часах почти обед, только подумав о том, где же Осаму, в двери что-то щёлкнуло, раздался скрип и громкий голос со словами: "Я дома!". Трио явно стало раздеваться, да разуваться. Накахара вышел и из-за злости готов был прибить Дазая. Ведь как-никак, он не предупредил о том, что его дома не будет, Тачихара с Сигмой пошли в студию, Осаму же понёс в кухню пакеты с едой, пройдя на кухню он никак не обратил внимания на Фёдора с Гоголем, лишь ярко улыбнулся своему другу, от чего эта улыбка не понравилась Достоевскому. От шума, спящий немного стал ворочаться, перевернувшись уже на спину, у Николая потекла слюна, посапывание могло перейти в храп. Фёдору это не мешало, он наоборот думал, что сам понемногу стал засыпать, всё же не спав всю ночь было тяжело держаться. Вставать не хотелось, а засыпать на диване тоже, ибо уснув сидя будет не только шея болеть, но и спина, возможно даже и всё тело. Осаму понял это всего лишь взглянув на лицо товарища, поэтому он подошёл к стулу, на которой висела ортопедическая подушка для шеи. Взяв её, он надел подушку на шею Фёдора, возможно это не сильно поможет, но зато будет мягко. Уходя, он как обычно улыбнулся своей фаворитной улыбкой. Достоевский вновь посмотрел на юношу, это было последним, что он запомнил. Спящего, столь удивительного человека, с неизвестным откуда шрамом на лице, к которому хотелось прикоснутся, с длинными волосами, которые лезли немного на лицо, и как поистине ребёнок, который пускает слюну, беря большой палец в рот, разговаривая во сне. Улыбка покрасовалась даже не осмысливь этого сразу, а рука так и застыла на волосах, держа одну прядку. Парню показалось, что он готов был испытать это снова, либо запомнить это надолго, чтобы чувствовать тепло, которое давно не испытывал к кому-либо. Почему-то впервые его встретив, Фёдор это и испытал, но подумал, что скорее всего это волнение и переживание. Когда волнуешься ты тоже начинаешь испытывать словно жар буквально по всему телу, руки начинают потеть, в горло поступает ком и ты не можешь вымолвить ни одно словечко. Тогда, ещё подходя к комнате, чтобы сказать что их ждёт Дазай, ни в чем не разобравшись и не соображая он просто упал на пол, закрывая руками своё лицо, немного слыша разговор Чуи с Гоголем. В то время он, не смотря на то, что всегда старался контролировать эмоции и полагаться на разум, ничего не смог с этим сделать. Напротив, ему показалось, что контролировать ситуацию он не сможет, из-за чего всё пустил на самотёк, начиная плыть просто по течению. Рядом с таким гиперактивным, солнечным и "живым" человеком хотелось рассказать о всех секретах, своих знаниях и интересных фактах, наблюдая за удивительным выражения лица, быть просто собой, по-крайней мере стараться показывать настоящего себя не боясь ничего. Это всё, чего хотелось Фёдору. Глаза резко распахнулись, тело стало тяжелым, дыхание было сбитым, на лбу выступали капли пота и к глазам поступали слёзы, голова постепенно начинала болеть и был слышен звон в ушах. Николаю приснился страшный сон. Сон, в котором его снова хотели убить очередным оружием, которого он так боится. Глаза не могли сосредоточится на чем-то одном, чтобы мысли постепенно уходили. Слух наконец стал возвращать, раз глазами не получалось сосредоточится на предмете, то тогда сосредоточится как минимум уже можно на звуках, которые сейчас окружают. Услышал он буквально многое: и пение птиц за окном, и ветер, который слышно по вентиляции, и звуки барабана, клавиатуры с гитарами. По немногу Николая уже стало отпускать, теперь ощущать можно было нечто иное: чужая рука чувствовалась на волосах, голова лежала на чем-то мягком, конечно, подумав и предположив он посчитал, что это подушка, но посмотрев глазами прямо на потолок, он заметил опущенную к нему голову, взглянув внимательно, к нему пришло осознание, что он всё же уснул читая книгу, а рядом с ним сейчас никто иной, как Фёдор. Какой стыд и как резко стало неловко. "Возможно я доставил ему дискомфорт"–подумал Гоголь и стал потихоньку вставать, аккуратно, чтобы не разбудить юношу. Поднявшись с дивана, к нему пришла мысль, что раз его нормально уложили, то тогда и самому нужно нормально уложить спать человека, чтобы тот чувствовал себя хорошо. Так он и сделал, после чего Николай взял свой рюкзак, сел за стол и достал портативную игровую приставку. Занять себя чем-то хотелось, пока кто-то спит, а остальные ребята занимаются своим делом. Идти к ним не особо хотелось, да и скорее всего они вскоре захотят отдохнуть, поэтому Гоголь надеялся, что хоть кто-то из них выйдет. Время шло медленно из-за скуки, проиграв очередной раз в игре "Супер Марио", юноша отбросил приставку и взглянул на Фёдора. Он по прежнему крепко спал, ни разу не повернулся на другую сторону, складывалось впечатление, будто он просто лежал и в любую минуту мог открыть глаза, сказав что он их просто закрыл из-за боли. Из комнаты послышались радостные крики, в коридоре уже можно было услышать гомон, и парочку шагов, которые, возможно, следуют в кухню. Николай чуть-ли не выскочил из угла, с просьбой сильно не шуметь. – Ребят, будьте немного тише. – А что такое? – с интересом спросил Тачихара. – Скорее всего Фёдор уснул. – молвил Сигма, – Не спрашивай, откуда я знаю. Гоголь по взгляду понял, что это ещё и ему адресовано. Некоторые из них всё же прошли на кухню, с целью либо поесть, либо ещё чего-то, кто-то в другую комнату, дабы отдохнуть. Вернувшись, Достоевский теперь сидел, немного (может и много) сонный, сосредоточив свой взгляд на одной точке. Тачихара искоса взглянул на него, а Дазай принялся во всю махать ладонью перед лицом друга, и говорить, что втыкать плохо, признак наркомана, на что получил лишь недовольное цоканье. С ребятами время проходило быстрее и интереснее, Гоголь не успел взглянуть, как настал вечер, все уже собрались в кружке и активно беседовали. – Сегодняшний день хорошим выдался. – сказал Накахара, хватая стакан с напитком. – То-то же, мы хорошо поработали! – Мичизо ярко улыбнулся, почёсывая затылок. – Нам всё равно ещё трудиться и трудиться, – тяжко вздохнул Осаму, продолжая говорить о своём. – Ой, ты так это сказал, будто тебе лень. – Отчасти. – Тогда зачем ты вообще брался за это? – взбешённый Накахара уже был готов прибить друга, но держал себя в руках. – Потому, что это весело! Тем временем, пока четверо друзей проводили время вместе за играми, разговорами и всего подобного, двое из них находились в другой комнате, в той, которой однажды Гоголь увидел Фёдора за игрой на виолончели. Иногда можно было услышать тихий, еле слышный звук виолончели, пытающийся для начала сыграть хотя-бы пиццикато. Для Гоголя это было довольно таки трудно, применять теорию на практике и узнавать что-то новое. – У тебя уже лучше получается. – Фёдор улыбнулся, продолжая следить за постановкой рук. – Правда? – Гоголь радостно улыбнулся, нет, лучезарно, будто засветился, – однако из-за волос немного неудобно, мешают. – Ох, прости что расплёл твою косу. – Ничего, наоборот, я рад, что ты так поступил. Достоевский немного удивился, думая, что это могло значить. После очередного упражнения Николай тяжело вздохнул, Фёдор взял себе виолончель, Николай же встал и начал подтягиваться, из-за боли в спине, краем глаза, глядя на собеседника, который пошёл ставить инструмент на место. Он глянул в широкое окно, где было довольно таки темно и красовался великолепный вечерний вид. Эта картина заставляла чувствовать, с одной стороны, странные, с другой же, неописуемые чувства. Высокий дом напротив, с удивительной формой крыши и интересным раскрасом, он закрывал вид на луну, но давал просмотр на облака, которые намекали на дождь. А совсем рядом стоял человек, с которым хотелось бы остаться здесь вечно. – Вы мне нравитесь, Фёдор Достоевский. – юноша мямлил, сдавливая подушечки пальцев, чувствуя своё быстрое сердцебиение и дикую боль в сердце. – Почему на "вы"?... И, погоди, что ты сейчас сказал? – из рук выпал смычок, с неприятным звуком падая на пол. По всему телу прошёлся ужасный, неожиданный шок, мозг не соображал, на лице прям было выражено потрясение. – Ты мне нравишься..? Ничего страшного, если это невзаимно или как-то неправильно, всё в порядке, если тебе нужно время, мы ведь знаем друг друга самую малость. – Для меня будто всю жизнь. Оба стояли, удивлённые, смотря друг другу в глаза, не зная что делать, что говорить. Фёдор хотел что-то сказать, ответить, но ему кажись что-то мешало, как говорят, ком в горле. Постепенно неловкость в комнате возрастала всё больше и больше, чтобы хоть как-то от неё избавиться в голову Николая не пришла идея получше, нежели выйти со словами "я за водой", с ужасным грохотом хлопнув дверью. Компания громко говорила, услышав такой хлопок дверьми, сразу затихорились и только шёпотом можно было услышать вопрос от Тачихары, поссорились ли или ещё чего-то. Из-за того, что волосы закрывали лицо Гоголя, не совсем можно было понять, что сейчас у него на лице. Он максимально сутулился и старался, как раз таки, волосами скрыть эмоции. – Хм? Ты что-то скрываешь? – Осаму улыбнулся, кладя подбородок на ладонь. – Ничего я не скрываю, – парнишка пробубнил, недовольно идя за стаканом воды. – Надо же, – ухмылку Дазая можно было сравнить с тем самым котом с надписью "hehe", до чего же он бесил. Двое парней смотрели на шатена с непониманием, будто он что-то знает, один лишь Сигма продолжал дальше рубится в игру. Чуя, конечно, догадывался, о чём идёт речь, но старался сделать вид, что не понимает. Тишина напрягала, но через пару секунд, как по щелчку пальцев комната заполнилась криками, шумом и весельем. В той комнате Фёдор по-прежнему стоял, правда уже возле окна, смотря на краевид. Для себя он многое подумал и принял, но сердце всё ещё бешено стучало, он слышал шум в соседней комнате, не смотря на то, что в ушах звенело. Дверь открылась, несложно было догадаться, кто её открыл. Гоголь старался не быть неуклюжим, из всех сил старался не паниковать, не поддаваться такому огромному, подобно буре, всплеску эмоций. – Прости, я не могу ответить тем же, хотя-бы не сейчас. – Достоевский повернулся лицом, глядя на него словно грустным, печальным взглядом. Не то чтобы сердце было разбито от таких слов, нет, напротив, Николай прекрасно его понимает, понимает весь смысл этих слов, что это не просто какой-нибудь отказ, а совершенно иное. Юноша чуть-ли не подбежал, обнимая своими дрожащими руками Фёдора, подобно человеку, который боится упустить своё счастье или надежду на своё существование. Для него он как птица, ты можешь найти, приютить, держать в клетке или же отпустить на волю, на свободу, к которой птица стремится, после чего ты никогда не увидишь, не узнаешь, что с ней случилось, выживает или уже погибла, нашла себе подобных или же стала никем. Вот чего боится Гоголь – отпустить самое ценное, потерять навсегда. Поэтому так отчаянно хватается за ткань одежды, была бы его воля, он бы обнял с такой хваткой, что можно было и умереть. Он чувствовал, как Достоевский лишь слегка притрагивается своими кончиками пальцев к спине, слышал тихое дыхание и, ему показалось, будто он дрожал. –Дай мне шанс, пожалуйста. Фёдор отчаянно обнял друга, кладя свою голову тому на грудь, он знает, уверен, что уже жалеет об этом действии, которому поддался. С лёгкостью просит выпустить, на прощание разрешая Гоголю потрепать себя по макушке и оставить короткий поцелуй. – Прости, – выходя молвил Достоевский. Закрыв дверь, в руках его была резинка для волос, которую он захотел оставить себе на память, об этом дне. Николай стоял один, один в такой тёмной, уже пустой для него комнате. Луна ослепляла, ведь тучи понемногу уходили, давая луне как солнцу, проливать свой свет, освещать дороги. О понятии времени будто забылось, парень до сих пор ощущал как обнимает кого-то, в голове вьелось печальное "прости" и горячая слеза на щеке, которая появилась незвано. На душе не было ни разочарование, ни боли, ни чего-то приторного. Ведь он сам знал, что птицы долго не остаются.