Уроки литературы

      Воскресенье началось печально. С утра мама разбудила меня и стала говорить бессвязные вещи. Я ничего не понимал, пока не проморгался и пока на меня не вылился стакан воды.              – Ты не благодарный сын. Я всё делаю для тебя, всё, чтобы у тебя в жизни получилось хорошо. А мне звонит учитель и говорит, что у тебя уже три двойки по математике. Чем ты думаешь? У тебя ЕГЭ на носу, а ты так и не взялся за ум. Гуляешь полночи, ничего не делаешь по дому, как твой отец. Вырастишь таким безответственный и не закончишь учиться. Я прихожу усталая, убираюсь, тяну нашу семью на шее. Ты же знаешь, что мой муж ещё не нашёл работу, что в семье плохое время. И не помогаешь. Всё. Я так больше не могу. Отдавай телефон. Не выйдешь из дома, пока не исправишь все двойки, и отныне буду лично проверять твои уроки. Да-да, не смотри на меня такими глазами. Я устала. Нет никакого понимания и сочувствия. Отдавай телефон. Молчишь. Сама найду. Никаких гулянок, будешь готовиться к ЕГЭ и убираться по дому.              Она нашла телефон. Затем зашла ещё через час, кинула мне книги со словами: «Купила в магазине», и ушла. К слову, двери между залом и моей комнаты не было, так как некому её было делать, да и денег всегда не хватало, поэтому я слышал, как мама тихо плакала, переключая каналы.              Она была сильной женщиной, которой я никогда не перестану восхищаться. Она любила меня и готова была пожертвовать всем, чтобы я был счастлив. Но я в свою очередь всегда пренебрегал её вниманием и старался держаться подальше. Она много лет работала на одной работе и получала гроши, хотела любви и понимания, которого ей не хватало от меня и мужа. Я не вникал в их отношения, ведь дело было не моё. Мама хотела быть счастливой и нуждалась в мужчине, который подарил бы ей любовь. И он смотрел на нее влюблёнными глазами, но ничего не делал по дому, как и я. Изредка я видел, как тот моет посуду, а оставшееся время играл в телефоне и лежал в комнате, смотря очередной интересный сериал по «России 1». Я закрывал на это глаза, избегал их жизни, ища лучшее для себя, пренебрегал то, что лучшее может дать только мама. И мне стало обидно, что я не замечал её стараний, что вёл себя как последний кретин. В конце концов, она воспитала меня, всегда поддерживала и была на моей стороне.              Заправил кровать и положил купленные книги на стол. Это были учебники для подготовки к ЕГЭ. К слову, моя комната была очень большой. Она располагалась горизонтально относительно двери. В правом верхнем углу была большая двухспальная кровать, которая застилалась махровым тёплым пледом, рядом стоял мамин туалетный столик с баночками для мытья и косметикой. Напротив двери было большое окно, завешанное оранжевой прозрачной шторкой, которая пропускала и свет, отчего моё лицо всегда выглядело загорелым в летний период, ведь я любил поиграть в комп, который стоял на столе возле окна.              У стенки слева был большой шкаф с зеркалом, а рядом с ним, слева от прохода, стоял сушилка для вещей. В небольшом проёме между шкафом и стеной возле окна стоял любимый всеми стул – там валялись не только мои вещи, но и мамины. Я редко разбирал его, пока уже кошка, запрыгивая на него, не начинала падать. Ну или перед приходом гостей.              Интересно, мама отпустит меня к Саше, узнав, что тот помогает мне с литературой. Тут я понял, что мама и не знает о моём странном желании. Я медленно вышел из комнаты, она уже пила кофе и смотрела какие-то новости. Я сел рядом и, стиснув зубы, проговорил:              – Извини меня, мамочка, я люблю тебя.              Она обняла меня одной рукой, улыбнулась и поцеловала в лоб.              – Я ещё не рассказал тебе о том, как готовлюсь к экзаменам.              – Я уж думала, ты совсем отбился от рук.              – Нет, там парень во дворе живёт, мой одноклассник. Он помогает мне с подготовкой к литературе, потому я так часто задерживаюсь.              – К литературе?              Она глотнула кофе, поцеловала меня в лоб ещё раз и проговорила:              – Интересный выбор, почему именно литература?              Я не мог маме сказать, что выбрал этот предмет лишь потому, что хотел быть рядом с Сашей, поэтому быстро придумал следующее:              – Как запасной вариант. Сейчас поступить на юриста довольно тяжело, поэтому в случае чего, я могу стать филологом.              – Хорошо. Я хотела ещё сказать тебе, что на выходных, бабушка договорилась со своей подругой, которая преподаёт историю, вы будете встречаться и готовиться к экзамену.              – Отличная идея!              – А по обществознанию я там уже дала тебе учебники. Всё будет хорошо. Ты всё сдашь и всё будет хорошо.              – Да, мам, всё будет хорошо.              Я обнял её и поцеловал в щëку. Ни одну женщину я так не любил, как свою мать. Думаю, это естественно. Но она бы не полюбила меня, узнав о моей любви к парню. Может мне уйти в монахи и повеситься через два года, чтобы прекратить эти мучения, чтобы перестать искать кокетство в обычном взгляде, чтобы перестать быть зависимым от чужого мнения и чтобы разобраться в хаосе, что творится в голове.              Эти мысли побудили меня на изучении Библии и то, что говорит Бог о таких, как я. Всю ночь искал в интернете в Библии хоть что-то, что могло бы опровергнуть или считать грехом истинную неподдельную любовь. Лишь Апостол Павел связывал однополые отношения с извращённостью человеческого сознаниях. Но кто он? Обычный человек, а Бог, о котором пишут в Библии, ничего не говорит. И вообще Бог есть? И кто эти люди, кто имеют право разделять людей на нормальных и плохих? Да, стоит отметить, что западная церковь не против однополых отношений, а значит... Значит, что церковь, которая соединяет людей с божественным сознанием мира, принимает меня таким, какой я есть. Хоть кто-то. Правда? Я ведь уже когда-то принял себя, почему же сейчас боюсь, что меня не примет кто-то ещё?              Вот только... Готов ли я лишится всего для своего раскаяния, для признания своим знакомым? Нет. Пока точно нет. Мне будет достаточно того, что один человек поймёт всё по моему взгляду и примет меня. И надеюсь, что этим человеком будет Саша. Надеюсь, что мне не придётся падать к нему на колени и просить прощения за свои чувства и что он сам, поняв это, поговорит со мной по-человечки без фактов, цифр, а просто по-человечески.              Но я школьник и этим всё сказано. Саша не появился в школе в понедельник. Во вторник. В среду я уже решил выследить Дашу по дороге в школе, ведь она выходила в абсолютно не назначенное время.              – Привет, Дарья, – проговорил я, догнав её. Ходила она быстро и не обращала внимание по сторонам. Увидев меня, она даже обрадовалась.              – Привет, Коля.              – А не знаешь, куда пропал Саша?              – Заболел после вашей классной поездки. Я ходила к нему вчера, говорит, что продуло, наверное. Знаешь, у него плохой иммунитет, все болячки к нему пристают. Но он отходчивый, недельку полежит и выйдет. Или две.              И зачем он вообще полез в воду? Гений мысли. После уроков я не мог не зайти к нему, пока мама ещё была на работе. Машины его родителей возле дома не было, значит, я мог без проблем зайти к нему незамеченным. Я зашёл в калитку, затем проверил дверь, она была открытой. Единственную дверь, в которую я постучался, была в его комнату. Мне открыл сонный Саша. Выглядел он очень плохо. У него были красные глаза, опухшее лицо и сухие губы. Увидев меня, он даже не удивился, напротив, сказал, что ждал. Так и сказал. Панков пригласил меня войти после того, как я поставлю чайник и налью ему чай с мёдом. И вот в одной моей руке горячий чай, в другой банка с мёдом, которую я нашёл в холодильнике. Саша валялся на диване у стенки головой к двери. Я протянул ему чай, он поднялся и, допив его в прикуску с мёдом, попросил унести всё на кухню.              Он ждал меня, чтобы ему кто-то налил чай? Я хотел серьёзно поговорить с ним, а не таскать за него кружки.              – Панков, – начал я, когда вернулся в очередной раз.              – Голышев, – голос его был хриплым, а слушать его было одним мучением, зная, как больно достаётся каждое слово, – мне больно читать, но хочешь, посмотрим серию «Мёртвых душ»?              – Уходишь от разговора. Зачем ты полез в воду, зная, что заболеешь?              Саша накрыл лицо одеялом. Отменно. Я постарался его открыть, но он держал его руками. Мне ничего не оставалось, кроме как включить компьютер и открыть не досмотренный сериал. Я обиженно сел рядом и, не отрываясь, пялился на экран. Меня переполняла ярость и неясность, от которой не мог никуда деться. Но вмиг всё утихло, когда высунувшаяся рука Саши из-под одеяла обхватила мое предплечье, когда-то я сделал точно также с Аней в машине. Мог бы этот жест что-то значить?              – Что случилось? – решил спросить я.              – Вы помирились с Аней? – спросил шёпотом Саша. Я понял, что никакого диалога у нас не выйдет, если я буду сидеть к нему спиной.              Пересилил робость и стеснение и подумал, что если лягу рядом, то в этом не будет ничего лишнего. Пододвинул подушку поудобнее и лёг к нему лицом. Он повернулся на правый бок и накрыл меня своим одеялом. На фоне были диалога из фильма, а в голове лишь доносилось эхо сердцебиения и тяжёлого дыхания Саши.              – У неё Макс, – ответил я.              – Я видел, как весь вечер она не отходила от тебя на карьере. Если любишь, то тебе получится её вернуть. За счастье, ведь нужно бороться, – он говорил шёпотом, но я слышал каждое слово так громко, будто кроме его голоса не существовало иных звуков в природе.              – А ты борешься за своё счастье?              – Знал бы я раньше, что мои представления о счастье отличаются от того, что действительно мне нужно, то сейчас был бы гораздо смелее.              – Ничего не понял.              – Я тоже ничего не понимаю, когда ты рядом.              Я резко сфокусировался на его глазах, словил небольшое головокружение, сглотнул слюну и совсем потерял контроль над своим телом, оно стало не живым и сопротивлялось каждому моему приказу. Я говорил ему: «Беги», говорил: «Целуй», говорил: «Возьми его прям сейчас», но оно просто лежало. Когда я смог подчинить себе правую руку, лежащую возле моей груди, то осмелился провести по его волосам так, чтобы это не вызвало больших вопросов, но и так, чтобы ответить на молчание. Он перехватил мою руку, сжав запястье. И положил мою ладонь себе на щеку. Она была горячей и неприемлемо нежной.              – Температура? – спросил я, желая нарушить тишину, которая вызывала страх и возбуждение одновременно. И бороться с этими двумя чувствами мне не хотелось.              – Часа два не поднималась.              От шепота возрастало желание вцепиться в его губы и на минуту забыть о страхах. О том, что я обычный парень из России и живу в семье, где однополые пары считаются заболеванием ненормальных людей.              – Градусник, может, принести? – предложил я и заметил, что сам стал говорить шёпотом.              – Боюсь, что дело не в температуре.              Я хотел спросить и узнать в чем истинная причина, но не стал, побоявшись услышать своё имя. Боялся того, что наши чувства взаимны, того, что будет после, узнав я об этом. Ещё больше боялся и надеялся одновременно, что он шутит и что дело в болезни. Было легко смахнуть на его неадекватность при температуре, чем объясняться и говорить о страхах, чувствах и не проработанных проблемах.              – Думаю, стоит серию начать смотреть с начала, – проговорил я. Саша отпустил мою руку и перевернулся на спину, тяжело вздохнув. Я перемотал серию в начало и лёг на то же место только лицом к экрану. Панков пододвинулся ко мне ближе и обнял меня левой рукой, а правую же положил мне под голову. И весь фильм я точно знал, что могу повернуться к нему лицом и сделать то, о чем мечтал, что могу поставить все точки над "И", но воздержался.              Возможно, он просто хотел лечь удобнее и запутался в ощущениях. Было слишком рано, чтобы делать какие-то выводы. Когда выздоровеет, я обязательно поговорю с ним. Честно. И если вы думаете, что весь фильм я лежал еле дыша, то нет. Я взял его за руку, которая меня обнимала, и сжимал её так сильно, что эти прикосновения должны были ответить на все его вопросы.              Когда серия закончилась, посмотрел на время и понял, что до возвращения мамы оставались считанные минуты.              – Ладно, я пойду. Выздоравливай, – проговорил я, выключая компьютер.              – Что-то случилось? – спросил он.              – Нет, всё в порядке. Мне нужно идти домой.              Я уже стоял у дверей, как заметил, что Панков поднимается с дивана. Он сел на край и, подняв на меня взгляд, спросил:              – Извини, если что-то было не так.              – И ты меня извини.              Вышел. Ничего не стало понятнее. Он извинялся за...              За что?              Как же мне противно быть собой, как противно не быть смелым рядом с Панковым. Чтобы отвлечься от мыслей я много читал обществознание и делал уроки. На выходных мама отправила меня к бабушке, где я познакомился с приятной пожилой женщиной. Мы провели полдня за тестами, которые должны были показать мои знания по истории, а затем она посоветовала мне прочитать пару книжек, которые оказались у неё на полке. Мне дали домашнее задание изучить их, и в следующее воскресенье я должен был рассказать о прочитанном. Мама была рада моим результатам.              Исправил математику, с которой у меня обычно не было проблем. Я легко запоминай математические алгоритмы и мог выучить пару теорем, которые всегда знал, когда и где нужно применять.              В следующее воскресенье покорил своего нового учителя по истории. Она после занятия говорила по телефону с моей бабушкой и восхищалась моим умением впитывать информацию. Эти 1,5 недели пролетели незаметно. В школе я вёл себя обычно, на переменах беседовал с парнями, лишь ночами, оставаясь один на один с мыслями, я плакал в подушку и ненавидел жизнь. Ничто не могло помочь мне выкинуть Панкова из головы. Я не приходил к нему, не навещал. Не знал, что говорить ему и как вести себя, от того познал самую ужасную вещь в мире – бессонницу. Глаза слипались, тело падало от усталости, а голова кипела, мысли размножались со скоростью света и ничего не могло приглушить рассуждения, кажущимися настолько громкими, что, затыкая уши, их нельзя было остановить. Возненавидел своё тело, из которого не мог выйти и остаться в полной тишине. Что я должен был сделать, чтобы мои желания уже примирились с головой, а сердце давало отчёт телу?              В понедельник, как я и думал, Панков вошёл в класс. Он не посмотрел в мою сторону, хоть я и ждал этого. Ждал его взгляда, который мог бы ответить на все мои вопросы, но в течение дня он словно специально избегал меня. На переменах он уходил, на уроках держался обычно, будто ничего не было. Вицин ударила меня по голове, когда мы работали в паре, а я вместо работы смотрел в сторону Панкова и думал о проблемах.              – Хватит пялиться на него. Подумаешь, Даша переборщила с подарком, но не с завистью же смотреть, – процедила она, тыкая меня в книгу.              – Чего?              – Так и думала, что Панков расскажет тебе, – она наклонилась к моему уху, - Даша боится, что ему не понравился вчерашний минет.              – Чего?              – Ну, у них же вчера было, как они знакомы 10 лет. Отличный повод я считаю! Ты как-нибудь узнай про него, а то Дашка вся на нервах.              – Чего?              – Мы подружились с ней после конкурса красоты.              – Аня прекращай общаться с Любой, это на тебя плохо влияет. Ты становишься разговорчивой и не умеешь держать чужие секреты за зубами.              – Извини, – она уткнулась в книгу, – я никому не говорила. Даша мне стала близкой подругой. Правда, никому. Не говори ничего Саше, пожалуйста.              Не знал, что делать, поэтому посмотрел на него, словно последний раз и пообещал себе, что больше никогда не встряну в его личную жизнь.              Никогда.               Мне было обидно, но я не знал, как сдержать порыв эмоций, не знал, что слезы могут течь самопроизвольно. Закрыл глаза рукой и сделал вид, что в глаз что-то попало. Это было сравнимо с изменой. Жизнь только стала поворачиваться ко мне лицом, только я увидел восход, как по итогу оказалось, что это закат, а у жизни и вовсе нет лица. Вся она состоит из фальши и мнимых желаний, которые рассыпаются и бьются о реальность. Александр Панков никогда не принадлежал мне, никогда не был частью моей фантазии, лишь его образ и то, что так отчаянно боролось за нашу любовь.              Невзаимную любовь.               Думал, что ненависть не может перерасти в агрессию, что всё можно контролировать и наши эмоции подвластны мозгу, но после школы я разбил руки в кровь, пытаясь разбить на части бетонные плиты, напоминающие мне Россию. Они были такие же неисправимые, твёрдые и неподвластные мнению одного человека. Ничто не могло её сдвинуть и сломать.              И почему же тогда я решил, что смогу жить здесь, где нет для меня места. Где я не буду счастлив?              Все так борются за это счастье, заводят семьи, разводятся, снова любят, а каков мой удел. Я не хотел гнить изнутри, напоминая мраморную игрушку, которая готова разбиться от прикосновений, но чем дольше я оставался живым, тем больше мрамор покрывал моё тело и трещал.              Поляна, где лежали плиты была пустой и безлюдной. Я лежал на ещё зелёной траве и беззвучно кричал, кусая руки. Кто позволил мне верить в чудо, кто сказал, что Панков изменит мою жизнь и станет её частью. Почему я доверился случаю, зачем открылся ему и разрешил быть рядом.              Идиот.              Я ведь просто хотел чувствовать себя нормальным, живым, любимым. Неужели нет никакого шанса на мизерную долю эндорфина? Прошу ведь одного – понимания.              Я уже не верю в сказки про счастливый конец, не верю в надежду и веру, но представьте, что было бы с людьми, если бы они понимали, а не судили мир под призмой критики, своего совершенства и той исключительности, за которую они цепляются и ищут ей подтверждение. Мир эгоистичен и каждый желает видеть в нём себе подобных: таких же умных, красивых, весёлых. Но чем хуже те, кто мыслят по-другому? Я ведь тоже человек. И если вы так свободно говорите о равенстве, то почему смеете высказывать противоречия к тем, кто имеет другое мнение?              И к чёрту всех. Доверие – самая слабая точка человека, на которой можно оторваться. И если Панков решил меня так проучить, то у него получилось. И если он думает, что я не сделаю ему больно, то он ошибается.              Дома обработал раны и сел за уроки, пытаясь выкинуть сегодняшнюю новость из головы. Ничего не получалось. Не мог учить, так как глаза намокали, руки дрожали. Решил убраться. Мама следила за тем, как я мою посуду, затем пол, затем протираю пыль и не задавала лишних вопросов. Затем я разобрал шкаф, положив вещи аккуратно. Навёл порядок среди книжек, поменял постельное бельё, которое менялось последний раз два месяца назад, вытер кроссовки и главное – вытащил все грязные носки из-под кровати. В конце уборки упал на кровать в надежде, что мысли выветрятся, а ненависть испарится вместе с пылью, что была на полках комнаты. Но нет.              Мама села рядом со мной и протянула мне телефон со словами:              – Ты молодец, знаю, что ты исправил математику. Держи телефон. Постарался на славу.              Она вышла из комнаты и из зала добавила:              – И да, можешь теперь гулять.              Телефон остался лежать на туалетном столике. Утром я как обычно сел за своё место, придя под самый звонок. Вицин повторяла уроки, а я ощущал, как ярость бурлила внутри меня.              – Хватит бубнить, всё равно не поможет, – буркнул я.              – Основная цель наблюдения за изменчивостью генотипа человека – улучшение жизни и здоровья населения планеты, – протараторила она ещё громче и хлопнула учебником.              – Ты всегда была такой громкой? Или специально сегодня выводишь меня из себя?              – Голышев, ты не с той ноги встал или что-то случилось?              – Ага.              – И что у тебя случилось?              – Ой, – я махнул рукой, и рукав поднялся, обнажив разбитые костяшки, – ты случайно не мисс-почемучкой стала?              Вицин схватила мою руку и ударила меня по лбу со словами:              – Ты опять с кем-то подрался? Я знаю, что тогда тебя избил Паша, мне Дашка всё рассказала. Вы снова поругались?              – Не твоё дело, – отдернул руку, но она держала её двумя. Сил у меня совсем не было, потому я смирился.              – Голышев, что это? Кого ты избил?              – Голышев то, Голышев сë.              Аня ударила меня по лбу ещё раз.              – Твои эти друзья учат тебя плохому. Надо уметь решать конфликты диалогом.              – Слушай, а ты кто мне такая, чтобы рассказывать, как решать мне мои конфликты?              Тут на моё несчастье подошла Люба с большими любопытными глазами. Она дотронулась до наросшей корочки и задала очевидный вопрос:              – Что случилось?              – Ничего, ничего у меня не случилось. Какое ваше дело вообще?              Она пожала плечами и села за свою парту. Очевидно, что я проговорил последнюю фразу слишком громко, поэтому наши взгляды с Панковым встретились. Я бы промолчал, даже бы отвёл взгляд, но я ненавидел его всем телом.              – Что смотришь? – крикнул я ещё громче, – отвернись.              – Ты чего с Сашей так разговариваешь, он же твой друг, – отдернула меня Аня. Я посмотрел на неё с натянутой улыбкой и ответил:              – В таком случае, я твой парень. И руку мою отпусти. И вообще. Не лезь ко мне.              Скинул в портфель свои вещи, откинул взгляд на заднюю парту, где сидел Илья. Он был тихим, скромным парнем, не гулял, не пил, и всё что мы о нём знали — это то, что его папа работал в полиции. За секунду до звонка я сел рядом с ним и извинился за своё присутствие.              Больше видеть не хочу ни Вицин, ни Панкова, ни тех, кто напоминал мне о них. И да, я вёл себя отвратительно, постоянно ходил с Кириллом и молчал, даже когда они пытались вывести меня на диалог. Зато не молчал на уроках, пытаясь доказать Саше, что и я могу быть умным, что не только Даша может блистать умом, чтобы он понял, что я тоже человек с мозгами. Надеялся, что он смотрел на меня, но я специально старался говорить только с учителем.