Останься

Встречу удалось организовать на следующий день в том же уединённом садовом павильоне. На этот раз собрались все: Лале, кутавшаяся в плащ, Влад, стоявший рядом с ней, Аслан, чей спокойный взгляд скользил по присутствующим, и Мирча со Стефаном. Последние выглядели особенно измотанными. В глазах Мирчи горел холодный огонь отчаяния, смешанного с готовностью к последнему бою. Фериде появилась последней. — Я говорила с падишахом, — начала она, без предисловий. Её голос был ровным, официальным, лишённым всякого намёка на личное. — Его Величество, рассмотрев военно-стратегическую обстановку на своих северных границах, принял решение. Все замерли. Влад перестал барабанить пальцами по рукояти кинжала. Аслан выпрямился. Стефан затаил дыхание. Мирча не шевелился, только взгляд его, пристальный и тяжёлый, впился в неё. — Диван признает князя Мирчу единственным законным правителем Валахии, чья победа над узурпаторами и их венгерскими покровителями соответствует долгосрочным интересам Османской империи, — продолжала Фериде, словно зачитывая указ. — В течение месяца из гарнизонов Эдирне, Софии и Пловдива будет выделен и переброшен на валашскую границу корпус янычар и сипахов под командованием опытного паши. Он получит приказ оказать вам всяческое содействие в возвращении трона и изгнании венгерских сил. Тишина, наступившая после её слов, была оглушительной. Лале посмотрела на Фериде с невысказанным вопросом в больших тёмных глазах. Она, знавшая тонкости двора лучше других, понимала: такие решения не принимаются за один день и не объясняются одной лишь стратегией. Влад фыркнул, первый нарушив молчание. — Стратегическая обстановка? — Его голубые глаза сверкнули холодным, неверующим светом. — Внезапно нашёлся резон. Это очень удобно. — Влад, — тихо, но твёрдо остановила его Лале. Её взгляд говорил: «Не сейчас. Не здесь». Аслан, наблюдавший за Фериде, медленно кивнул, будто собирая воедино разрозненные кусочки пазла. Он ничего не сказал. Но все смотрели на Мирчу. Он стоял неподвижно, лишь мускулы на его скулах напряглись, будто он сжимал зубы. Его серые глаза не отрывались от Фериде. В них бушевала буря: сначала — обжигающее облегчение, потом — острая, ясная догадка, и наконец — чёрная, горькая ярость. Он все понял. Понял как досталось султану это решение. Он сделал шаг вперёд. Голос его, когда он заговорил, был низким, хриплым и безупречно почтительным, но те, кто знал его, услышали бы в нём сталь, сжатую до предела. — Я передам мою глубочайшую благодарность Его Величеству, падишаху Мураду II, — произнёс он, глядя куда-то в пространство над её плечом, не в силах встретиться с её глазами теперь, когда знал правду. — Его мудрость и дальновидность спасают не только мою честь, но, я верю, и будущее моей страны. Я и мои люди будем вечно помнить эту… справедливость султана. Каждое слово было верным. Фериде кивнула, и это был такой же холодный, отстранённый кивок. Дело было сделано. Первыми, после тягостной паузы, удалились Влад и Аслан, уведя с собой Лале, которая на прощание бросила на Фериде полный печали и понимания взгляд. Стефан, хлопнув Мирчу по плечу, отошёл к краю павильона. Мирча и Фериде остались почти одни, разделенные всего несколькими шагами и целой вселенной притворства. Он наконец поднял на неё взгляд. В его серых глазах не было благодарности. Там была боль, ярость и немой вопрос: «Зачем? Зачем ты это сделала, если это должно было нас окончательно убить?» Она ничего не могла ответить. Она лишь едва заметно, так, что мог увидеть только он, коснулась пальцами места на груди, где под тканью лежало холодное кольцо с аквамарином. Её собственный взгляд был пустым, как заброшенный колодец. В нём не было ни надежды, ни утешения. Только принятие. Он резко отвернулся, словно не в силах вынести этого зрелища. Его спасение обретало вкус пепла. — Идём, Стефан, — бросил он хрипло и, не оглядываясь, зашагал прочь. Фериде смотрела ему вслед, пока его фигура не скрылась за поворотом аллеи. Потом медленно опустилась на каменную скамью. Она выпросила для него жизнь и похоронила всё, что между ними оставалось. В резиденции Мустафы-паши. Тот же вечер. Её возвращение не осталось незамеченным. Едва Фериде переступила порог своих покоев, сбросив плащ в руки безмолвной служанки, как явился калфа с устным приглашением: паша ожидает её в кабинете. Кабинет, как всегда, тонул в полумраке. Мустафа-паша не сидел за столом. Он стоял у камина, где тлело единственное полено, не давая тепла, лишь подчёркивая сырость. В руках он держал тонкий кинжал для вскрытия писем и медленно проводил пальцем по лезвию. — Я слышал, ты нанесла визит во дворец, — начал он, не оборачиваясь. Его голос сливался с потрескиванием углей. — И не просто в покои Мары-хатун. В уединённый павильон. В обществе… разнородной компании. Фериде остановилась на привычной дистанции. Усталость, накопившаяся за день, была таким грузом, что даже притворяться стало невыносимо, но она выпрямила спину. — Я передала решение, которое собирается принять Диван князю Мирче, как того требовали интересы империи и воля моего отца, — ответила она тем же безличным тоном, что использовала в саду. Он наконец повернулся. В тёмных глазах не было ни гнева, ни удивления. Была лишь привычная, леденящая проницательность. — Передала решение, — повторил он, растягивая слова. Он сделал шаг вперёд, и свет от камина выхватил жёсткие линии его лица. — Интересная формулировка. Почему именно ты? Почему не гонец Дивана, не официальный указ, а дочь султана втайне ото всех? Он знал. Конечно, знал, ведь в его доме ни один лист не падал без ведома. — Отец счёл нужным доверить это мне, — сказала Фериде, чувствуя, как под грудью холодное кольцо будто пульсирует, выдавая её. — Как символ доверия и прочности союза. — Символ, — прошептал он, и в его голосе прозвучала лёгкая, ядовитая усмешка. Он подошёл ещё ближе, и теперь она чувствовала не тепло, а исходящий от него холод, словно от глыбы мрамора. — Ты становишься искусной актрисой, Фериде-хатун. Но я помню тебя настоящей. Помню, как в том самом саду ты, двенадцатилетняя, спорила с Ахмедом о свободе воли. Твои глаза тогда горели. Сейчас в них — только отражение чужих решений. Его слова били точно в цель. Он копался в её прошлом не для ностальгии, а чтобы находить слабые места в броне, которую она так тщательно выковала. — Я выросла, паша. Теперь я лишь исполняю долг, который появился с моим рождением. — Выдавила она. — Долг, — кивнул он, и его взгляд упал на её сцепленные, скрытые в складках платья пальцы. Будто он видел, как они сжимают несуществующее кольцо. — Да. Одна из его граней — предоставление отчётности. Расскажи мне, как он отреагировал? Твой валашский князь на «волю империи». Вопрос повис в воздухе, острый как лезвие в его руке. Он проверял не только её, но и Мирчу. Искал слабину, эмоцию, признак того, что за официальной версией скрывается опасная связь. Фериде подняла на него глаза. — Он отреагировал как вассал, — сказала она тихо, но чётко. — С выражением благодарности падишаху. Слово в слово, как предписывает этикет и ничего более. Какого другого ответа ты ждал? Они смотрели друг на друга в упор. Он искал ложь — и не нашёл. Он видел правду — но ту правду, которую она ему показала. Мустафа-паша первым отвёл взгляд. Он вернулся к камину и положил кинжал на мраморную полку. — Хорошо, — произнёс он, и это звучало как заключение. — Теперь о делах домашних. Через три дня — приём в честь персидского посла. Твоё присутствие обязательно. Платье и драгоценности будут доставлены утром. Ты будешь выглядеть безупречно, будешь улыбаться. Он не спрашивал, сможет ли она. Он отдавал приказ. — Я буду, — просто сказала Фериде. Он кивнул, отпуская её. Она вышла, и дверь закрылась с тем же тихим, роковым щелчком. В своих покоях она не позвала служанку. Сама сняла тяжёлые украшения, сама расплела волосы. Подошла к окну, за которым тёмным провалом зиял внутренний двор-колодец. В кулаке она сжимала кольцо с аквамарином, вынутое из тайника. Оно было холодным, как камень её скамьи в саду, как взгляд её мужа.

***

Лунный свет рассекал темноту покоев. Он вошел беззвучно, как всегда. Фериде сидела на ложе, уставившись в окно. Мустафа-паша остановился у кровати. Не было ни слов, ни взгляда. Его руки прикоснулись к ней с таким же безразличием, как и в первую ночь и во все последующие. Фериде закрыла глаза, отступая внутрь себя. Она строила стены из воспоминаний. Сегодня её убежищем стал не сад, а горная тропа в Валахии. Под её веками оживали ощущения: не холодные пальцы на коже, а шершавая, теплая ладонь Мирчи, лежащая на её талии. Не запах сандала, а терпкий аромат хвои и дыма от походного костра. Не ровное, безразличное дыхание над ней, а его сбивчивый шепот, смешанный со свистом ветра в ущелье. Она сжимала в кулаке под подушкой воображаемый аквамарин. В его движениях не было ни злобы, ни страсти, лишь холодное исполнение супружеской обязанности. Когда он закончил, он не поднялся сразу и не отвернулся. Он остался рядом, его тело все еще было источником давящего тепла и тяжести. И тогда, в гнетущей, влажной тишине, нарушаемой лишь биением ее собственного сердца, он заговорил. Его голос прозвучал прямо над ее ухом, тихо, ровно. — Знаешь, какая мысль не дает мне покоя в такие моменты, Фериде-хатун? — спросил он, и его дыхание коснулось ее щеки. — Мысль о том, что все могло сложиться иначе. Что этот долг мог быть… долгом другого рода. Он сделал паузу, позволяя словам повиснуть в темноте. — Когда тебе было двенадцать, я уже видел в тебе больше, чем просто дочь султана. Я видел ум, который закалялся в тени материнской любви и ранней потери. Ты не была пустой куклой, как другие. Помнишь, как ты тайком кормила того янычарского щенка, Ахмеда? Глупо и рискованно, но в этом был характер. Мне нужна была жена с характером. Фериде лежала не дыша. — Я начал осторожно готовить почву. Намекал. Думал, время работает на меня. А потом… тебя словно подменили. По дворцу пополз шепот: «Фериде-султан больна. Слаба кровью. Требует уединения и горного воздуха Манисы». — Он тихо фыркнул, и этот звук был леденящим. — Я пришел к твоему отцу. Говорил о выгоде союза. Предлагал взять тебя даже больной. Я был готов к этому. Но он посмотрел на меня и сказал: «Ее судьба решена иначе, Мустафа. Забудь». Я подумал — твоя хворь смертельна, поэтому мною было принято решение отступить. Потом переключился на другие пути. А ты… ты просто исчезла на годы. Он наконец приподнялся на локоть, и в полосе лунного света Фериде увидела его профиль — отточенный, безжалостный. — И лишь теперь, когда тебя вернули, когда начали сочинять новую сказку про Манису, я узнал правду. Никакой болезни не было. Он повернул голову, и его взгляд, казалось, пронзал темноту, чтобы увидеть ее лицо. — Меня обвели вокруг пальца с помощью дешевой, как базарные бусы, легенды о болезни. И знаешь что? Я не злюсь. Я восхищен. А теперь… теперь ты здесь. Не как исполнение моих старых планов, а как исправление его ошибки. Как живое напоминание о том, что даже лучший расчет можно переиграть одной ложью. Он медленно поднялся с ложа, его силуэт выпрямился во весь рост. — Спи. Теперь ты знаешь, почему наша игра так важна. И почему в ней не может быть места ни для каких валашских отпрысков. Он ушел так же бесшумно, как и пришел, оставив ее лежать в луже лунного света и леденящего откровения. Ее рука судорожно сжалась на груди, нащупывая через ткань твердый контур кольца. Гостевые покои султанского дворца. Эдирне. Пыль на закатных лучах танцевала в узких полосах света, прорезанных решётками. Влад стоял спиной к комнате, упираясь ладонями в каменный подоконник. Его поза была неестественно неподвижной, лишь сухожилия на руках выступали белыми тяжами. Раду сидел на краю дивана, сгорбившись, его пальцы бесцельно теребили бахрому дорогой подушки. Книга по астрономии лежала на полу, забытая. Дверь отворилась. Мирча вошёл, и с ним в комнату ворвался запах пыли дальних дорог и невысказанной ярости. Он сбросил плащ, и тяжёлая ткань с глухим стуком упала на ковёр. Раду вскочил на ноги. На его лице вспыхнула надежда, радость встречи, тут же погашенная тревогой. Он видел то же, что и Влад, но читал иначе. — Мирча! Ты вернулся! Отец… — он замолчал, увидев, как скулы брата напряглись. Мирча перевёл взгляд на младшего. И в этот миг что-то в нём надломилось. Жестокость, с которой он держался, дала трещину, и сквозь неё на мгновение брызнула бездонная боль. Он подошёл к Раду, положил тяжёлую руку на его плечо, сжал — не для нежности, а чтобы удержать на месте, чтобы самому не рухнуть. — Отец пал, — выговорил Мирча слова, которые резали его горло, как стекло. — В бою у Брана. Предательская стрела в спину. Бояре продались венграм. Трон… наш трон узурпирован. Раду замер. — Отец… как он… Быстро? Без мучений? — Стрела в спину. На взлёте. Он не видел предателя. Не успел понять. Да, быстро. — Он сделал паузу, глотая ком в горле. — Это была единственная милость, которую ему оставили. Раду кивнул, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Он смотрел в пол. — А мать? — выдохнул он. — Говорят, она в монастыре близ Тырговиште. При узурпаторах. Она… жива? Мирча закрыл глаза на мгновение. — Жива. Под строгим надзором. Как заложница, чтобы сломить меня. Но она сильна. Сильнее, чем они думают. Она держится. За нас. — Он сказал это с такой железной уверенностью, будто это была не надежда, а приказ, отданный самому мирозданию. Влад, не оборачиваясь, заговорил. Его голос был низким, ровным, лишённым всякой вибрации, но каждое слово било в цель. — А твоя новая жена? Хелена Грэдиш. Её отец и наш крестный был первым, кто переметнулся к венграм. Это правда? Мирча резко взглянул на него. В серых глазах вспыхнула такая ненависть, что, казалось, воздух зашипел. — Правда, — прошипел он в ответ. — Брак был попыткой скрепить старый союз. Старик Грэдиш продался венгерскому королю ещё до нашей свадьбы. Женитьба была ловушкой, чтобы связать мне руки, чтобы посадить шпионку в мою же опочивальню. — И она? — продолжил свой допрос Влад, наконец оборачиваясь. Его ледяные голубые глаза встретились с горящими серыми. — Я оставил её под замком в Бране. Она не опасна. Она… жалка. И так же предана, как и он. Он отвернулся, делая несколько резких шагов по комнате, пытаясь загнать обратно вырвавшуюся наружу боль. И тогда, глядя в тёмное окно, где уже зажигались первые огни дворца, Мирча заговорил снова. Тихо, так, что слова едва долетали. — Есть кое-что ещё. То, о чём не знает никто, а султан думаю, уже догадывается. — Он обернулся, и его взгляд стал отстранённым, смотрящим сквозь стены, в какое-то иное время и пространство. — Хелена ничего не значит. Он сделал паузу, собираясь с силами, чтобы выговорить невозможное. — Моё сердце… оно принадлежит другой. Совершенно другой. Той, с которой невозможно ничего. Никогда. Это… это как болезнь. Как рана, которая не заживает, потому что её нельзя даже тронуть. Раду смотрел на него с широко раскрытыми глазами, не понимая до конца. Влад же понял всё. Слишком многое. Его проницательный взгляд заметил, как рука Мирча на мгновение непроизвольно дрогнула, словно потянувшись к груди, где под рубахой могло бы висеть что-то маленькое и холодное. Влад видел Фериде в саду. Видел взгляд, которым Мирча смотрел на неё. Он сложил два и два с безжалостной точностью. — Значит, так, — тихо произнёс Влад, не задавая больше вопросов. Его голос потерял свою ледяную остроту, в нём прозвучало редкое, почти братское понимание. — Значит, ты воюешь не только за трон. И даже не только за нас. Мирча резко кивнул, благодарный за то, что не нужно произносить имя. За то, что кто-то понял без слов. — Я воюю, чтобы хоть что-то в этой жизни не оказалось напрасным. Чтобы одно чувство, одно-единственное настоящее чувство не было растоптано в грязи политики и предательства полностью. Даже если… даже если его плодом будет только моя победа, только возвращение вам свободы.