Останься

— Повелитель правоверных, просит аудиенции князь Валахии, Мирча, вместе со своим спутником. Они прибыли срочно, под гарантией безопасности. Мурад нахмурился, но кивнул. Дрожь в правой руке усилилась, и он с силой сжал её левой, убирая с виду. «Покажи силу, даже если её нет», — казалось, говорил его каждый жест. Из-за деревьев вышли двое. Мирча и Стефан, чуть позади. Они были в дорожных плащах, пыльных у сапог, на лицах — следы усталости и напряжённого пути, но в осанке Мирчи была прежняя стальная выправка, только отягощённая новой, невыносимой тяжестью. В соответствии с османским этикетом, их взгляды почтительно были устремлены вниз. Они не смели поднять глаза на женщин в его присутствии, тем более на жену высокопоставленного паши. Фериде, застывшая на скамье, для них была не более чем размытым силуэтом в дорогих одеждах, частью дворцового пейзажа. — Князь Мирча, — произнёс Мурад, и его голос вновь обрёл официальную, металлическую твердость. — Я не ждал тебя так скоро после твоей свадьбы. Надеюсь, брачные узы принесли тебе утешение и новые силы. Фразы твоей свадьбы прозвучали для нее как удар кинжалом в уже незаживающую рану. Она видела, как дрогнули скулы Мирчи, но его голос, когда он заговорил, был ровным и почтительным, лишённым всякого намёка на личное. — Благодарю за твои пожелания, падишах. Брак скрепляет союзы, но ныне я приехал не по личным делам. Я приехал как сын, лишившийся отца, и как князь, лишившийся трона. Он сделал шаг вперёд, всё ещё не поднимая глаз. — Мой отец, Влад II Дракул, пал в бою с венгерскими войсками у замка Бран. Не в честном сражении, а от стрелы в спину, выпущенной предателем из числа собственных бояр. Теперь эти бояре, купленные венгерским золотом, объявили союз с королём Владиславом и узурпировали власть в Валахии. Они захватили мои родовые земли. Мои младшие братья, Влад и Раду… — голос Мирчи на мгновение дрогнул, но он взял себя в руки, — они находятся здесь, в Эдирне, как гаранты нашего договора. Я прошу позволения увидеть их, чтобы сообщить эту весть. А затем прошу не милости, падишах, я прошу справедливости и помощи, как вассал, верный нашему договору. Пошлите войска, помогите вернуть законный трон и отбросить венгров, которые угрожают не только Валахии, но и южным границам вашей империи. Султан слушал, его лицо было непроницаемой маской. Фериде же чувствовала, как каждый удар её сердца отдаётся болью во всём теле. Отец мёртв. Он один. Его братья здесь. Трон потерян. Всё, ради чего они с Мирчей пожертвовали своей любовью, — стабильность, мир, союз — рухнуло в одночасье. И он стоял здесь, прося помощи у человека, который был косвенной причиной всех его бед, и даже не мог взглянуть на неё. А ещё ему предстояло встретиться с братьями и стать вестником их общего горя. Мурад кивнул, проявив жестокую милость. — Ты получишь позволение увидеть братьев. Им следует узнать о судьбе отца от родной крови, а не от слухов. Что же до твоей просьбы… она будет рассмотрена в Диване. Утрата верного вассала… огорчительна. И угроза со стороны Венгрии не может быть проигнорирована. Ожидай в отведённых покоях. С тобой свяжутся. Это был не отказ, но и не согласие. Это была отсрочка, игра на время, в которую султан играл теперь со всем миром. Мирча и Стефан низко поклонились и, не поднимая глаз, пятясь, начали отходить по аллее. В тот миг, когда Мирча поворачивался, его взгляд на долю секунды, против воли, сорвался с земли и метнулся в сторону скамьи. Он встретился со взглядом Фериде. Это длилось одно мгновение, меньше чем вспышка молнии. Но в его серых глазах она прочла всё: бездонную боль, ярость, упрёк и тот самый немой вопрос, который терзал её саму: «Почему?». Потом веки дрогнули, и взгляд снова уставился в пыль на дорожке, как будто ничего не произошло. Он ушёл, не оборачиваясь. Султан тяжело вздохнул и снова повернулся к пруду, его правая рука бессильно упала на колено. — Видишь, дочь? — прошептал он, и в его голосе звучала невероятная усталость. — Мир рушится. И в этой буре ты должна быть под надёжной крышей. Собирай вещи и помни… иногда самая прочная крепость — это та, что построена из молчания и долга. Долга перед семьёй, перед империей. Фериде кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она прощалась с отцом, который угасал. И прощалась с любимым, который прошёл в двух шагах, как абсолютно чужой.

***

Переезд в резиденцию Мустафы-паши напоминал торжественное вступление хозяйки в дом. Карета была роскошной, но закрытой наглухо. Её сопровождал отряд стражников паши, чьи лица были непроницаемы. Дворец паши был воплощением его натуры: могущественный, холодный, безупречный. Мраморные полы, строгие геометрические узоры на стенах, дорогие, но тёмные ковры, поглощающие звук. Воздух пахло кипарисом, воском и властью. Её проводили в личные апартаменты — ряд комнат, столь же роскошных, сколь и безличных. Здесь уже висели одежды, присланные ранее, стояла её шкатулка. Вид из окон открывался на внутренний, охраняемый двор, а не на улицу. Встреча с Мустафой-пашой произошла вечером, в его кабинете. Он не стал откладывать. Он сидел за массивным письменным столом, заваленным бумагами, когда её ввели. Его взгляд был деловым, оценивающим. — Фериде-хатун. Добро пожаловать в твой новый дом. Надеюсь, покои соответствуют твоему статусу, — сказал он, не предлагая сесть. Его тон был вежливым, но лишённым тепла, как отчёт подчинённого. — Они безупречны, паша. Благодарю, — ответила она, оставаясь стоять. Её фигура в новом, ещё более дорогом платье теперь из тёмно-синего бархата с серебряной вышивкой была прямой, корона на голове — символом её положения. — Наша задача теперь — представить миру образ гармоничного союза. Это укрепит мои позиции в Диване и обезоружит твоих… недоброжелателей в старом дворце. Твои встречи с кем-либо, кроме утверждённого круга лиц, будут согласовываться со мной. Твоя переписка — проходить через моего секретаря. Это не недоверие, Фериде-хатун, а безопасность. Он встал и подошёл к окну, спиной к ней. — Есть ещё один аспект нашего союза. Наследник. Как ты уже знаешь, султан выразил надежду увидеть внуков. И это не просто надежда, это — необходимость. Я ожидаю, что ты приложишь все усилия к исполнению этой… супружеской обязанности. Его слова были ледяным душем. — Я отдаю себе отчёт в своих обязанностях, — выдавила она, чувствуя, как каменеет каждая мышца. Он кивнул, удовлетворённо. Первая ночь не была навязана силой. Она была спланированным ритуалом. Вечером к ней пришли служанки — уже его служанки, с глазами, опущенными в пол. Они подготовили её к визиту господина. Её обернули в тончайший прозрачный шифон, надушили драгоценным маслом, уложили волосы. Всё было сделано безупречно и без единого намёка на сочувствие. Он вошёл, когда она была готова к этой ночи. Он был в простом халате. В комнате горел лишь один светильник, отбрасывая длинные тени. Не было слов, поцелуев, попытки вызвать хоть какую-то ответную чувственность. Его прикосновения были методичными, точными, лишёнными страсти. Он обращался с её телом как с предметом для достижения своих амбиций. Он не смотрел ей в глаза. Его дыхание оставалось ровным, будто он выполнял сложное, но рутинное упражнение. Фериде лежала, уставившись в балдахин над кроватью, сотканный из серебряных нитей. Она отключила сознание. Она мысленно ушла далеко-далеко: в сады Эдирне своего детства, к озеру в Валахии, в ту ночь, когда её целовал Мирча, а в воздухе пахло виноградом и свободой. Она сжала в кулаке под подушкой край простыни, мысленно представляя, что держит то самое кольцо с аквамарином, холод которого был теперь единственным напоминанием о чём-то настоящем. Когда он закончил, он встал с той же безэмоциональностью. Не сказав ни слова, не бросив на неё взгляда, он вышел из комнаты. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Фериде осталась лежать в темноте. Тишина в комнате была оглушительной. Физическая боль постепенно отступала, сменяясь леденящей пустотой. Она не плакала. Слезы, казалось, замерзли где-то глубоко внутри. Она повернулась на бок, к стене, и почувствовала, как что-то холодное коснулось её щеки. Это была цепочка, на которой висело кольцо Мирчи. Она сжала кольцо в ладони. Твёрдый, холодный аквамарин впивался в кожу. Этот крохотный, скрытый от всех обломок её настоящей жизни, её запретной любви, был теперь всем, что у неё оставалось.

***

Повод для визита в старый дворец нашёлся сам собой — формальное письмо от Мары Бранкович с приглашением на чай, одобренное после минутного раздумья самим Мустафой-пашой. Её отъезд из его резиденции был так же охраняем, как и прибытие. Внутри знакомых стен Эдирне воздух показался ей иным — не свободным, но наполненным памятью. После краткого, полного невысказанной тревоги разговора с Марой. Старая женщина молча сжала её руку, и в этом пожале было больше понимания, чем в тысяче слов, Фериде вышла в сад. Ей нужно было побыть одной. Сад встретил её осенним дыханием. Воздух был прозрачным и холодным, листья платанов оделись в золото и багрянец. Она направилась к тому самому павильону у пруда, где когда-то сидела с Лале, Асланом и Владом. И застыла на краю аллеи. Они были все там. Картина, выхваченная из прошлого, но изменившаяся, как и всё. Лале сидела на каменной скамье, закутанная в тёплый плащ, с блокнотом в руках, но не рисовала. Она смотрела на воду, и её обычно одухотворённое лицо было печальным и задумчивым. Рядом, прислонившись к колонне павильона, стоял Влад. Он не смотрел на неё, его взгляд, острый и напряжённый, блуждал по окрестностям, выискивая угрозы, но вся его поза, весь его поворот плеч были направлены в её сторону —вечный страж. Аслан сидел на низкой парапетной стенке чуть поодаль, его рыжие волосы казались тусклее в осеннем свете, а зелёные глаза наблюдали за обоими с привычной, глубокой и печальной внимательностью. Но это была не вся компания. На другой стороне небольшой лужайки, у огромного старого кипариса, резвилась Эсме, младшая дочь султана, живая, яркая девочка. За ней, с чуть смущённой, но не скрывающей интереса улыбкой, следил Раду, младший брат Влада и Мирчи. Он был здесь, в Эдирне, заложником, но в этот миг выглядел просто мальчишкой, пойманным обаянием смеющейся принцессы. Между ними пробегала лёгкая, невидимая нить детской симпатии, трогательной и беззащитной на фоне взрослых драм. И они. Мирча и Стефан. Они стояли чуть в стороне от всех, спиной к Фериде, разговаривая тихо и напряжённо. Мирча был в дорожном, поношенном камзоле, на боку — шрам от сабли на ножнах. Он выглядел на десять лет старше, его лицо было истощённым, а в осанке читалась усталость. Стефан, обычно такой легкомысленный, теперь хмурился, и на его лице застыло выражение стойкой, мрачной преданности. Фериде замерла, став невидимым свидетелем этой живой картины. Она сделала неосторожный шаг, и хрустнула ветка. Шесть пар глаз устремились на неё. Влад мгновенно выпрямился, его рука инстинктивно легла на рукоять кинжала, а взгляд стал оценивающим и холодным. Узнав её, он не расслабился, лишь слегка кивнул — дань её статусу. Аслан поднялся, его взгляд был более проницательным; он, казалось, увидел не только роскошное платье, но и тень под глазами. Но взгляд Мирчи был подобен удару. Он обернулся, и его серые глаза, полные боли и ярости, встретились с её взглядом. На миг в них вспыхнуло что-то невыносимо острое — узнавание, боль, упрёк. Потом его веки дрогнули, и он опустил глаза, как того требовал этикет в присутствии жены высокопоставленного османского паши, но его скулы напряглись, а рука сжалась в кулак. Он видел воплощение того союза, что разрушил его жизнь, и видел в её глазах что-то, что не было ни триумфом, ни равнодушием. — Фериде-хатун, — тихо, первой нарушила тягостное молчание Лале. В её голосе не было прежней лёгкой теплоты, лишь осторожная вежливость и глубокая печаль. — Мы не ожидали тебя. — Мара-хатун пригласила меня, — ответила Фериде, и её собственный голос прозвучал чужим, ровным. — Я не хотела нарушать ваш покой. — Покоя здесь давно нет. — Мрачно бросил Влад, его голубые глаза скользнули по Мирче и Стефану. Эсме, заметив напряжённость, неуверенно подошла к Раду, а тот инстинктивно шагнул вперёд, словно чтобы прикрыть её. Этот жест, детский и благородный одновременно, растрогал и обожёг Фериде одновременно. Стефан кашлянул, нарушая тишину. — Нам пора, Мирча. — Его голос был хриплым, но твёрдым. Он не смотрел на Фериде, но в его позе читалось защитное напряжение по отношению к другу. Мирча молча кивнул. Он бросил последний, короткий, испепеляющий взгляд на Фериде — взгляд, в котором было всё: и прощание, и обвинение, и какая-то тёмная, неугасимая искра того, что когда-то было между ними. Потом он резко развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Стефан последовал за ним, бросив на компанию быстрый, оценивающий взгляд. Когда они скрылись за поворотом аллеи, воздух, казалось, немного сгустился. — Он пытается собрать силы, — тихо сказал Влад, обращаясь больше к Лале и Аслану, чем к Фериде, но позволяя ей слышать. — Но бояре, поддерживающие венгров, сильны, а поддержка султана… двусмысленна. Он дал людей, но слишком мало, словно ожидая, что Мирча падёт, и это даст ему повод для прямого вмешательства. — Он один, — прошептала Лале, и в её голосе прозвучала боль. — Как и мы все, в конце концов. Фериде, ты всегда была любимой дочерью нашего падишаха, может у тебя получится убедить его пересмотреть свое решение? Фериде стояла, чувствуя, как кольцо с аквамарином под платьем жжёт кожу. — Здоровье отца… ухудшается. И мне кажется, что сейчас все те слова, которые я ему скажу, будут падать в пропасть между нами. Но я попробую, — сказала она вдруг, не глядя ни на кого, обращаясь к отражению в воде пруда. — Скоро многие вещи изменятся. Для всех нас. Влад хмыкнул. — Перемены редко несут что-то хорошее таким, как мы. Особенно когда у руля встают люди вроде… Он не договорил, но все поняли: «вроде Мехмеда». Аслан встревоженно взглянул на Лале, и та побледнела. Фериде больше не могла здесь находиться. Эта картина живого страдания, рядом с которым её собственная замороженная агония казалась и жалкой, и невыносимой, душила её. — Мне пора, — сказала она, и на этот раз в её голосе прозвучала настоящая, неподдельная усталость. — Простите за вторжение. Она повернулась и пошла прочь, оставив их в саду.

***

Тяжёлые двери покоев султана Мурада отворились перед Фериде с глухим стуком. Воздух внутри был густым, пропитанным запахом лечебных трав и ладана. Султан сидел у низкого стола, его тело казалось меньше, лицо — серым и измождённым, но в глазах, устремлённых на дочь, ещё тлели угли былой проницательности. — Отец мой и повелитель, — начала Фериде, совершив глубокий поклон. Голос её был твёрд, но в груди всё сжималось в ледяной узел. — Я пришла просить не за себя. Князь Валахии, Мирча, остался без отца и трона. Тех людей, что ты дал, недостаточно, ан падёт, а с падением законного правителя Валахии воцарится хаос, которым воспользуются венгры. Это угроза и нашим южным границам. Прошу тебя, рассмотри этот вопрос в Диване с новой силой. Пошли достаточные войска для обеспечения безопасности в будущем. Она говорила чётко, выверенно, ссылаясь на государственную пользу. Ни слова о чувствах. Мурад слушал, не перебивая. Его пальцы медленно перебирали янтарные чётки. Когда она закончила, в комнате повисло молчание. — Ты научилась говорить языком политики, дочь моя, — наконец произнёс он, и его голос, тихий и хриплый, был лишён прежней грозной силы, но не авторитета. — Облекаешь личную просьбу в форму государственной необходимости. Это похвально. Он откинулся на подушки, и взгляд его стал отстранённым. — Когда-то, много лет назад, я отдал приказ. Приказ, который разорвал твою жизнь, какой она могла бы стать. Надеялся, что там ты сможешь обрести счастье. Он замолчал, и лишь тиканье где-то в углу комнаты нарушало тишину. — А потом ты вернулась. Не той девочкой, что уехала. В твоих глазах была глубина, которую дают только испытания. И боль, которую даёт потеря. Ты не сказала ни слова, но я… я старею, Фериде. Не зря. Я вижу. Фериде замерла, не смея дышать. Она не ожидала такого. — Ты нашла своё счастье там, — продолжил султан, и это не было вопросом. Это было констатацией. — И я, своей волей, отнял его у тебя. Не из жестокости, а из долга. Он тяжело вздохнул, и его грудь с трудом поднялась. — Теперь этот юноша, этот князь… он тоже потерял всё и стоит на краю. Ты просишь помочь ему, но если я помогу ему сейчас, открыто, потому что ты просишь, потому что ты… любишь его. Это станет его смертным приговором. Мехмед, Диван, все, кто ждёт моей слабости, увидят не стратегический ход, а слабину. Увидят, что дочь султана может диктовать волю, исходя из сердца. И сотрут его, чтобы стереть этот прецедент, чтобы стереть и твоё влияние. Он поднял на неё взгляд, и в его глазах не было мягкости, лишь суровая, беспощадная ясность ума, всё ещё острого. — Поэтому слушай меня внимательно. Я дам ему армию. Не ту горстку, что дал прежде. Настоящую силу, но не потому, что моя дочь взмолилась о своём возлюбленном, а потому, что султан Мурад II видит в князе Мирче единственного законного и способного правителя Валахии, чья победа укрепит южный фланг империи и ослабит венгерские амбиции. Потому, что его поражение будет стратегическим поражением для нас. Помощь придёт по приказу падишаха, обсуждённому в Диване, как военная необходимость. Твоё имя, твоя просьба, твои чувства не будут упомянуты никогда. Они никогда не существовали. Ты поняла? Фериде стояла, ощущая, как смешались в ней леденящий холод рассудка отца и невероятное, опаляющее облегчение. Он помогал, но делал это так, как только и мог. — Я поняла, отец, — выдохнула она, голос ровный, почти безэмоциональный. — Это решение повелителя правоверных, продиктованное заботой об империи. — Именно так, — кивнул Мурад. В его глазах мелькнуло нечто — не улыбка, не одобрение. Скорее, усталое признание того, что иногда долг правителя может, пусть и кривыми путями, совпасть с тихим искуплением ошибки отца. — Уходи теперь. И помни: его судьба отныне в руках Аллаха и в силе моих янычар. Не в твоих. Твой долг — там, в доме твоего мужа. Ты выпросила для него шанс. Больше ничего просить не сможешь никогда. Фериде поклонилась в последний раз — глубоко, как подданная, получившая приказ. Поворачиваясь к выходу, она чувствовала не радость, а странную, горькую пустоту. Он дал Мирче жизнь, но навсегда похоронил её право быть причиной этой жизни. Его счастье будет куплено ценой окончательного отказа от её собственного. Дверь закрылась. Султан Мурад остался один в постепенно сгущающихся сумерках своей комнаты. Он медленно закрыл глаза. Он, возможно, дал дочери крошечное, тайное утешение, которое она пронесёт через всю свою запертую жизнь.

***

Вечерний воздух в уединённом саду гарема был тёплым и густым от аромата цветущего жасмина. Последние лучи солнца пробивались сквозь листву платанов, отбрасывая длинные, танцующие тени. Именно здесь, в тени старой беседки, увитой виноградом, Лале нашла Влада. Он стоял, прислонившись к колонне, его взгляд был устремлен куда-то за пределы высоких стен, в сторону, где, как он знал, лежали далёкие карпатские перевалы его родины. В его осанке, обычно такой собранной и напряжённой, читалась редкая усталость, а в голубых глазах, холодных для всех остальных, плавала тихая, невысказанная тоска. Лале остановилась в нескольких шагах, не решаясь нарушить его уединение. Она держала в руках небольшой блокнот из тонкой кожи. Наконец, шорох её платья выдал её присутствие. Влад обернулся. Его взгляд, встретившись с её, мгновенно смягчился, потеряв свою ледяную остроту. Он не улыбнулся, но что-то в уголках его глаз дрогнуло — почти неуловимое приветствие, понятное только ей. — Я думала, найду тебя здесь, — тихо сказала Лале, подходя ближе. Её голос звучал как шелест листьев. — Место, где ты можешь дышать. — Дышать тем, что напоминает о несвободе? — его ответ был привычно колким, но в нём не было злости, лишь горькая ирония, направленная на себя и обстоятельства. Он позволял себе такое только с ней. — Дышать тем, что напоминает о зелени, — поправила она, садясь на низкую каменную скамью. Она отложила блокнот и посмотрела на него. Делая шаг к ней. Его тень накрыла её. — Что рисуешь сегодня? Лале потянулась за блокнотом, но он был быстрее. Его длинные, сильные пальцы, привыкшие к оружию, с неожиданной нежностью взяли кожаную обложку. Он не открыл её сразу, просто держал в руках, чувствуя её тепло. — Не сегодня, — прошептала она, и лёгкий румянец выступил на её щеках. — Это ещё не готово. Он знал, что в этом блокноте, среди набросков цветов и птиц, часто появлялись силуэты — резкий профиль с упрямым подбородком, контур напряжённых плеч, линия спины, привыкшей нести тяжесть. Её тайный язык, её способ сохранить его таким, каким она видела, а не таким, каким он должен был казаться миру. Влад наконец присел рядом, оставляя между ними расстояние, достаточное для приличия, но нарушая все негласные правила близостью своего присутствия. Воздух между ними сгустился, наполнившись невысказанным. Он перевернул ладонь, поймав её отдергивающие пальцы, но не удерживая. Это был жест, полный отчаяния и обета одновременно. Их взгляды встретились и сцепились в немом диалоге, где смешались страх за другого, запретная нежность и гнев на клетку, которая держала их в шаге друг от друга, но не позволяла сделать этот шаг. Издалека донёсся звонкий смех служанок. Заколдованный круг разорвался. Лале отпрянула, её пальцы инстинктивно потянулись к блокноту. Влад встал, снова превращаясь в холодного, отстранённого заложника. — Иди, — сказал он, не глядя на неё. Его голос снова стал ровным и безжизненным. — Пока нас не увидели вместе. Лале поднялась, держа блокнот у груди, как щит. Она кивнула, слова были лишними. Прежде чем уйти, она бросила последний взгляд — не на его лицо, а на его руку, всё ещё слегка сжатую в кулак там, где секунду назад было тепло её прикосновения. Когда звук её шагов затих в аллее, Влад закрыл глаза. В памяти всплыл не образ её лица, а ощущение — мимолётное тепло на костяшках пальцев.