Цветочная поляна, лаванда и домики вдали

      Облака плыли низко, выглядели так картинно, словно осязаемые. Словно протяни руку — и коснёшься мягкой ваты. Или, на крайний случай, синтепона.       Небо, по которому плыли эти неестественные облака, было куда более неестественным: ярко-голубое, с ровным оттенком оно ровно граничило с далёкими деревьями на горизонте, как на рисунке школьника.       Глаза слепило, но солнца было не видать. Как и всегда.       А поляна… Ах, поляна, на которой лежал Хёнджин, была усеяна цветами, но, что больше удивляло, среди них было море лаванды. Посмотри вперёд, влево, вправо, обернись — везде высокие стебли с фиолетовыми бутонами меж листьев. Хёнджин не совсем понимал, как эти цветы сошлись с простыми полевыми на одном пустыре, но на самом деле не особо и жаловался на неестественность всего, что окружало блондина.       Он сел в буйстве травы и огляделся вокруг. За спиной журчал ручей, уходящий в густой, но в то же время словно невесомый лес. Даже к его бережкам трава не унималась. Поднял взгляд выше, в небо. Вдалеке виднелись верхушки ЛЭП’ов.       Карие глаза прищурились, стараясь рассмотреть подёрнутые дымкой сооружения, но взгляд никак не хотел фокусироваться дальше высоких деревьев с неестественно пышной листвой.       Хёнджин снова оглянулся и поднялся на ноги. Кажется, за не таким уж и густым, как виделось ранее, лесочком расположилась деревня с домиками, сошедшими с картин: облупившаяся приглушённая краска на деревянных стенах; белые ставни с более новым покрытием на них; крыши, покрытые шифером, или просто такие же деревянные, как и весь дом. Всё напоминало Хвану, что он определённо не в Корее в этот раз. Нет. Но это было так прекрасно, что даже не жаль.       Он снова оглянулся, к тому же разглядывая себя. Бежевые в горчичную полоску шорты до колена и белая лёгкая рубашка, заправленная в них. Удобно и отчего-то совсем не жарко.       Трава и цветы под ногами мнутся, когда Хёнджин ступает по ней идеально белыми кедами, шагая в сторону домиков, которые, кажется, не становятся ближе, а с каждым шагом всё отдаляются. Но нужно дойти как можно ближе до домиков, чтобы увидеть его.       Блондин вздыхает, проводя по волосам растопыренными пальцами, зачёсывая их назад. Солнца всё ещё нет на небе. Ну конечно. Оно же прямо сейчас несётся, не щадя травы и цветов, но огибая бабочек и прочих жуков, в сторону Хёнджина.       — Джинни! — на лице веснушчатого парня неизменная яркая улыбка. Он словно ребёнок. Такой светлый, чистый, невинный. У него коричневые шорты той же длины, что и у Хвана, белая рубашка с коротким рукавом, заправленная в шорты, и жёлтый платок, повязанный на манер пионеров из Советского Союза. Он вытягивает руки с его увешанными кольцами короткими пальчиками и вешается на Хёнджина, заливаясь смехом. — Я скуча-а-ал! Где ты был?       Его карие глаза широко распахнуты, и в них сияет такая искренняя радость, что Хёнджин не осмеливается сказать правду.       — Дел было невпроворот, Ликси, — уклончиво отвечает он, обнимая парня в ответ и зарываясь носом в его светлые локоны. — Но сейчас-то я тут, да? — Феликс часто-часто кивает и утыкается носом в плечо Хвана, вдыхая его запах. — Показывай, что нового появилось, пока меня не было.       Парень вдруг вздрагивает и отлипает от блондина, снова кивая. Он несётся через траву, царапающую ноги, к ручью и садится на корточки, подминая растения. Хёнджин подходит к нему и присаживается рядом.       — Я кораблики из картона сделал, — Феликс достаёт из-за ворота рубашки два кораблика. Действительно картонных. — Хотел с тобой запустить.       — Так давай запустим?       — Давай!       И с улыбкой двое блондинов опускают руки с зажатыми в пальцах картонными корабликами в ледяную воду. Кольца, стукаясь о камушки на неглубоком дне, издают звон. А кораблики (кстати, разрисованные разного размера и цвета рисунками) отплывают по течению, и Феликс наблюдает за тем, как десять минут его работы, не считая разработки дизайна для росписи, уплывают по ледяному течению. Смеётся.       — Ой, а ещё у меня вот, — младший запускает руки в карманы, — лаванды семена. Я пару штук посадил, а оно смотри, как выросло много. И дома ещё бабочки новые в ферме.       — В самом деле?       — Ага.       Наступает относительная тишина. Приятная, она совсем не давит, а наоборот успокаивает. В лесу поют птицы. По ручью несутся два кораблика из картона. Через несколько минут Феликс всё же нарушает молчание своим низким задумчивым голосом.       — Я у тебя что нового?       Хёнджин молчит, пожёвывая губу. Что ему сказать, чтобы не разрушить тонкую завесу счастья солнышка Феликса? Что ничего не становится лучше? Что он, возможно, к этому самому солнышку может присоединиться навеки, а не приходить порой? Нет, этого он сказать не может.       — М… Никаких изменений. Ни лучше, ни хуже, Ликси, — так же задумчиво отвечает, наконец, Хёнджин и вздыхает, а потом вдруг хлопает в ладоши. Кольца звенят друг об друга. — Ну, пошли одуванчиков насобираем? Сварим варенье, а потом съедим вместе.       — Так тебе же нельзя в дома, — Феликс хмурится и оглядывается на далёкую деревушку.       — Тогда давай ты сваришь, а в следующий раз мы его с тобой съедим. Я принесу какие-нибудь булки, чтобы не одно варенье жевать, — предлагает старший, и Ли согласно кивает, выпрямляясь.       — Пошли, — он тянет Хёнджина за руку, и тот со смехом поднимается следом.       Они собирают одуванчики в принесённую Ликсом корзинку, пачкают руки в пыльце каких-то цветов и молочке из стеблей. И смеются, смеются, смеются. В какой-то момент сбор одуванчиков на варенье перерастает в настоящие догонялки, в конце которых оба падают в траву, не скрывая улыбок.       Хёнджин кладёт голову на худые коленки Феликса и щурится, когда тот убирает лезущие в чёрные глаза светлые пряди. Веснушки словно подсвечиваются на его красивом личике с милыми щеками и пушистыми ресницами. Короткие пальцы оглаживают скулы, гладят волосы на макушке, убаюкивая. Хван зевает.       — Ликси, если я усну, то я уйду. Ты же знаешь.       — Знаю. А ещё знаю, что тебе, наверное, уже пора.       — Как всегда чувствуешь?       — Чувствую.       Хёнджин кивает и прикрывает глаза, поддаваясь успокаивающим поглаживаниям. Прикрывает глаза, а дальше блаженная темнота с лицом Феликса, которое было последним, что он видел прежде, чем заснуть.

***

      Блондин открывает глаза в своей квартире. Сон. Снова сон. Снова встреча с Феликсом.       Он поднимается со скрипящей кровати и кашляет. На столе лежит черновик заявления на отказ от госпитализации и неутишающие результаты анализов. На стене полка, а на ней фотографии: вся компания их друзей (тогда ещё в полном составе); они вдвоём с Феликсом; только Феликс; Минхо и Джисон, смеющиеся над чем-то определённо глупым, со стеклянными бутылками содовой в руках; и ещё фото Феликса. А чуть выше фотоаппарат и полароид, от которых личное солнышко Хёнджина не отлипало ни на секунду в компании друзей. У него даже где-то гирлянда снимков полароида осталась.       Хёнджин улыбается, проводит по фотографиям длинными пальцами в кольцах. Вздыхает.       И пусть это всё всего-лишь сны. И пусть всё то, что он видит, лишь плод его воображения. Пусть. Он просто хочет оставаться во снах подольше. Желательно, навсегда.