Откуда к нам пришла зима...

Вы обронили... Очередь двигалась быстро. Потому что как таковой ее и не было; всего-то пара человек, которым не спалось с утра пораньше. Я специально старался приезжать сюда именно в это время года, когда толпы туристов не занимают все свободные столики в кафе, а сами парижане разъезжаются по своим загородным домам на Рождество. Девушка, стоявшая передо мной, наконец отсчитала свои недостающие сорок пять центов, помимо заготовленной заранее купюры в пять евро, забрала свой завтрак и двинулась прочь. Вот это я понимаю — ранняя пташка. Мне не пришлось долго выбирать, потому что вот уже много лет я заказываю одно и то же: чашку ароматного крепкого кофе и круассан с ванильной начинкой. Кто-то скажет, что это банально, но я назову это классикой. Сделав заказ, я занял привычное место на пустующей террасе. Было совсем еще раннее утро, ни о какой заре и речи идти не могло. Над серыми крышами домов нависали сумерки, а я сидел все за тем же столом, и казалось, что пройдет еще десяток лет, а здесь все останется прежним. Такой же обогреватель за спинкой плетеного стула, такой же клетчатый плед, небрежно накинутый на колени, та же кружевная салфетка с надписью «Lumière» по центру дубовой круглой столешницы и все те же сумерки. Летом здесь яблоку негде было упасть, люди сидели настолько близко друг к другу, что отдыхающие за соседними столами посетители невольно соприкасались загорелыми локтями. Кафе одной из главных улиц было переполнено толпами туристов с утра до вечера, и даже ночью нужно было очень постараться, чтобы успеть занять освободившееся местечко. Здесь всегда было шумно: жаркие разговоры, звонкий хохот, старые французские песни, кричащие из колонок на все заведение, и нескончаемые выкрики официантов, просящих бармена налить еще парочку бокалов Chateau Tamagne. А сейчас я могу лишь пытаться воспроизвести в голове знакомую летнюю музыку кафе «Lumière», забытую много лет назад. Пока я был занят своими воспоминаниями о прошлом, я не заметил, как в очереди сменилось еще несколько человек. Какое упущение. У меня вошло в привычку разглядывать посетителей этого кафе, гадать изменились ли они — французы, а через них выстраивать другие вопросы — изменился ли он, изменился ли я. Через пару минут единственный работающий в это воскресенье официант вынес мне пышащую жаром выпечку и свежесваренный кофе. Аккуратно поставив mon petit-déjeuner — завтрак — на стол, он резко развернулся, собираясь поскорее вернуться в теплое помещение, но нечаянно столкнулся с женщиной, которая уже готова была занять уютное местечко по соседству. Он несколько раз извинился перед ней и быстро удалился несмелой, виноватой походкой. — Вы обронили… — обратился я к женщине на французском, протягивая ей выпавший кассовый чек из магазина одежды «Massimo Dutti». — Ah, — воскликнула она, — merci beaucoup, большое спасибо. Даме на вид было лет шестьдесят, но, несмотря на возраст, она отлично выглядела. Ее стройная фигура и прямая осанка придавали ей вид богатой аристократки, что также подчеркивало ее длинное бежевое пальто, надетое поверх строгого платья с брошью на груди. Черты лица еще сохранили свою молодость и красоту, и только поседевшие локоны волос, через которые до сих пор пробивался блеск каштановых прядей, говорили о том, что юность ее давно прошла. Она читала вчерашнюю прессу, переодически отрываясь от газеты и делая небольшие глотки кофе. Что заставило ее прийти сюда в такую рань? — Вы, должно быть, приехали издалека? — вкрадчивым тоном спросила она после долгого молчания все также по-французски. — Как вы узнали? Меня выдал мой акцент? — я немного растерялся, потому что за столько лет ко мне еще ни разу не обращались посетитетели Люмьера. — Так значит, я оказалась права, — ее тонкие губы изогнулись в приятной улыбке. — Нет, не акцент, если бы вы не подтвердили мою догадку, я бы его даже не заметила. Просто, зная привычки французов просыпаться во время congé — отпуска — не раньше полудня, я подумала, что вы не местный, раз пришли сюда в такое время, или же у вас случилось что-то, что заставило вас покинуть теплую квартиру в это зимнее утро, — на последних словах ее улыбка немного померкла, но увидев, что я заметил такую перемену настроения, она попыталась вернуть ей прежний радушный вид. — C’est vrai — это правда. Вы оказались отчасти правы. — В том, что вы не парижанин, или в том, что у вас случилось что-то ужасное? — Во всем, — я невесело усмехнулся. Неужели, все настолько очевидно? — я какое-то время просто смотрел на дымящийся кофе и нервно барабанил пальцами по краям чашки. — Меня зовут Vivien, — она продолжила разглядывать меня, а потом произошло то, чего я совсем не мог ожидать. Она повторила свое имя  уже по-русски, — Вивьен. Я глядел на нее в замешательстве, стараясь понять, не послышалось ли мне. Или мой мозг уже выдает желаемое за действительное? — Ох, этот грустный русский взгляд, его ни с чем не спутаешь… — она улыбалась мне с хитрым прищуром. Я много раз слышал эту байку о том, что русские видят друг друга издалека, но именно в этот раз я почему-то по-настоящему в нее поверил. — Знали бы вы сколько таких взглядов я успела повидать за свою жизнь, — все еще видя мое непонимание, она поспешила добавить, — признаюсь, я немного слукавила. Вас все же выдал акцент. — Почему же я вас не смог раскусить? — я засмеялся. — Вы не первый мужчина, который задает мне этот вопрос, — ее губы снова тронула улыбка, но на этот раз за ней скрывалось нечто другое. Смесь кокетства и ностальгии. — Большую часть своей жизни я прожила во Франции, вот почему. Я снова попытался представить, как сложилась бы моя жизнь, в случае если я все же решился бы здесь остаться. Возможно, я жил бы в маленьком домике на побережье Средиземного моря, утром жена-француженка готовила бы на всю семью яичницу с тостами, пока наши дети постарше уже во всю резвятся в саду, наслаждаясь теплыми лучами летнего солнца, а младенец в это время мирно спит в своей крохотной кроватке в дальней комнате на втором этаже. А, может, я сейчас был бы с ним, далеко-далеко от этой страны, далеко от Европы, далеко от этого материка. И пока яркие образы, фантазии, невоплощенные в настоящую жизнь, мелькали у меня глубоко в сознании, я вдруг вспомнил, что совсем забыл представиться. Осознание этого вырвало меня из собственных мыслей и заставило почувствовать легкий укор совести. — Прошу прощения, я не представился. Меня зовут Арсений. Мы мягко пожали друг другу руки, и понимая, что наша беседа на этом явно не закончится, она кивнула мне в подтверждение и пересела за мой столик. Небо только-только начало понемногу светлеть, и желтые фонари все еще освещали безлюдную улицу и мелкий срывающийся снег. Я знал, что эта встреча неслучайна, по крайней мере догадывался. Мне хотелось верить в то, что она неслучайна. Кто знает, может, это кто-то великий и могущественный, скрывающийся где-то за облаками, прямым текстом пытается сказать мне: «Пришло время расставить все на свои места, навести порядок у себя в голове. Вспомни все. Дай воспоминаниям вторую жизнь, проживи все заново, от начала до конца. Вспомни все, а потом забудь. Забудь и расстанься со своим тягостным прошлым, не дай ему окончательно сломать тебя». За последующий час я узнал от Вивьен, что она работала моделью и именно по этой причине когда-то давно переехала во Францию. В семнадцать лет она уже покоряла подиумы Парижа, Милана, Нью-Йорка, Мадрида и прочих столиц мировой моды. Она сказала, что ей просто повезло, но я давно понял для себя, что не бывает простых случайностей. В двадцать лет она вышла замуж за одного канадца, он был на десять лет старше нее. Они безумно любили друг друга, и у них в браке родилась дочь Катрин. Она уточнила, что дала ей такое имя не случайно. Сначала я подумал, что она могла дать дочери такое имя, например, в честь Катрин Денёв, французской актрисы и певицы. Но Вивьен объяснила это тем, что ее бабушку звали Екатериной, и она предполагала, что возможно ее дочь захочет когда-нибудь поехать в Россию, узнать историю своей семьи, а может и вовсе захочет остаться там навсегда. Ее муж умер не так давно, всего пару лет назад, и она до сих пор не оправилась от этого тяжелого удара. Планов у меня на этот день никаких не было, впрочем как и на всю следующую неделю. Поэтому я мог никуда не торопиться и с удовольствием слушал ее рассказ. Иногда самое приятное, что может случиться с тобой за границей — это случайная беседа со своим земляком, с которым вы никогда, возможно, не встретились бы в родной стране. Ее улыбка, плавные жесты, вовлеченность в повествование были для меня точно бальзам на душу. Не припомню, когда в последний раз я так открыто и непринужденно с кем-нибудь говорил. — А что с ней сейчас? С вашей дочерью? В итоге ей довелось побывать в России, приоткрыть эту мрачную завесу иной жизни? — я спрашивал ее об этом не просто из вежливости, или чтобы поддержать беседу. Я хотел слушать ее бесконечно, потому что ее рассказ трогал что-то давно погибшее в моей душе, заставляя заржавевшие шестеренки моего сердца вновь прийти в работу, пробуждал от многолетней спячки реальные чувства человека, которым я был раньше. Я разговаривал с настоящим, живым человеком, находясь в мертвой для меня стране. — Довелось. Она очень полюбила русскую культуру. За те три года, что она там провела, Катрин прочитала почти всю русскую классику, представьте себе. Ее тяга погружаться целиком и полностью в другую культуру всегда меня удивляла, — Вивьен рассмеялась, а затем, заприметив рядом официанта, подала ему знак рукой, прося принести еще одну чашечку американо. — И все же она там не осталась? — И все же она там не осталась… — повторила она мои слова, но более грустно. — Путешествовать — это одно, но начать жизнь в другой стране, с чистого листа — совершенно другое дело. Вам ли этого не знать. Казалось, она видит меня насквозь. Я всегда старался держаться подальше от людей, которые считывают тебя при одном взгляде, сканируют, словно штрихкод в супермаркете, а потом ничего не сказав, уходят, оставляя тебя лежать в груде просроченных продуктов на холодном сыром складе. Но ей я отчего-то доверял, на каком-то бессознательном уровне мне хотелось, чтобы она узнала обо мне все, потому что знал, что она не бросит меня на прилавке рядом с заплесневевшим хлебом. — Мне ли этого не знать… — на этот раз я повторил ее слова с тяжелым вздохом. — Теперь я хочу услышать вашу историю — allez — давайте, — она сложила руки в замок, приготовившись внимательно меня выслушать. — Расскажите мне, что вы за человек, а то вдруг я уже больше часа непринужденно болтаю с серийным убийцей и даже не догадываюсь об этом, — ее искренний смех заставил и меня улыбнуться. — Должна признаться, vous êtes intelligent, вы создаете впечатление очень умного человека, и я в этом почему-то не сомневаюсь. Вы любите читать? — она посмотрела мне в глаза, и отметив что-то для себя, заключила, — конечно, любите… Какие авторы вам нравятся? Может быть, вы также любите живопись? Ренуар, Моне или Пикассо… Что трогает вашу душу? Старик Толстой или произведения Достоевского… что, неужели, Марк Леви? — она еще раз взглянула на меня. — Нет, точно не Леви! А что же тогда, может, Бродский? — с небольшим сомнением довила Вивьен, а потом ее глаза заблестели. Она поняла, что попала прямо в цель. С каждой минутой нашего с ней общения, я все больше и больше начинал убеждаться, что эта женщина знала меня еще до того, как пришла сегодня в кафе Люмьер на рассвете. — Бродский. Откуда к нам пришла зима… — дрожь пробежала по всему телу. Казалось, даже после стольких лет на языке еще теплился вкус этих слов, одновременно горький и приторно сладкий. Я поежился, поправил краешек пледа, свисающий на пол и немного отодвинулся от стола. — Я люблю Бродского, — полушепотом произнес я и потер замерзшие руки. — Так, стало быть, за этим стихотворением стоит какая-то печальная история из вашего прошлого? — Вивьен не отрывала от меня глаз, боясь упустить хотя бы один малейший жест, способный выдать мою боль утраты с потрохами. — За этим стихотворением стоит вся моя жизнь. — Хочу увидеть вашу жизнь, — она сказала именно увидеть жизнь, а не послушать рассказ о жизни. Так прямолинейно и уверенно. — Пожалуйста, покажите мне ее. — Тогда нам придется просидеть здесь до самого вечера. — Я никуда не спешу. С этими словами оборвалась последняя ниточка, удерживающая все это время спусковой крючок. Мне всегда было сложно открываться людям, но именно сейчас я почувствовал, что должен это сделать. Поведать ей всё, вплоть до мельчайших деталей. Всё с самого начала… И я принялся рассказывать мою историю. Я родился в обычном городе государства, носящего за собой название СССР. Такие города русские классики любили называть просто городом N. Я не был уникальным ребенком, не имел музыкальных пальцев, не был вундеркиндом и не умел рисовать. Я ничем не отличался от других детей. Как и все, я в три года пошел в садик, в семь лет — в школу. Но вот только закончить ее в этой стране мне так и не удалось. Мой отец много пил, и каждый считал своим долгом напомнить мне, что пьющий отец лучше, чем никакой. Каждые выходные он уезжал, а возвращался лишь поздно вечером в воскресенье. Куда и зачем, я не знал, да и это не особо-то меня волновало в восемь лет. Мне хватало и того, что я знал его имя. Сергей. Имя, вышитое на куске ткани внутри его кожаного дипломата, с которым он ходил на работу. Он со мной никогда не разговаривал, а я за это не называл его папой. Для меня он всегда был Сергей. Им он и останется — просто именем на куске ткани. Мама любила меня куда больше, чем Сергей. С утра она отводила меня в школу, не забыв дать денег на сахарную булочку в столовой и стакан компота, потом забирала меня после уроков и помогала делать домашнее задание. Вечером она ходила со мной в бассейн, потому что я отказался заниматься в группе. Мы плавали ровно час, а потом снова возвращались домой, голодные и уставшие. Пока она готовила ужин, ютясь у маленькой плиты, я вслух читал ей стихотворения, а после мы обсуждали их за едой. — Тебе понравился этот отрывок? — Да. — А ты понял, о чем он? — О столкновении желаемого идеала с жестокой реальностью. Тогда она запускала свою тонкую мягкую руку в мои волосы и легонько трепала меня по голове. Я бы без раздумий отдал все, что у меня есть, лишь бы снова оказаться на этой крошечной кухне в городе N со сборником стихотворений Лермонтова в руках. Я безумно любил маму и знал, что она любит меня еще больше. Она стоит спиной к обеденному столу и мелко нарезает помидоры на салат, ее влажные после бассейна волосы пахнут хлоркой и спадают волнами ей на плечи, а я читаю одно стихотворение за другим — вот за что я так любил нашу маленькую жизнь. По мере того как я становился старше, авторы поэзии сменялись, а наши с ней отношения становились более хрупкими и уязвимыми. Она тоже это чувствовала, поэтому не пыталась залезть ко мне в голову, вытащить оттуда мои самые затаенные секреты, тем самым разрушив доверие, бережно хранимое годами. Она лишь спрашивала: «Ты в порядке?», а я отвечал ей: «Я в порядке». А дальше, если у меня было настроение, я рассказывал ей, что интересного произошло со мной за день. За это я в особенности любил ее — она уважала мои личные границы. Думаю, ее не просто так назвали Мария, наверно, она была святой. Однажды, когда я был в восьмом классе, я вернулся после уроков домой и увидел, что мама плачет. Сидит на кухне и плачет. Для нас, казалось, не существовало других комнат, кроме этой маленькой желтой кухни с ободранными обоями и дыркой в стене. — Почему ты плачешь? — Твой отец — это камень на моей шее, я иду с ним на дно, но я люблю этот камень и жить без него не могу. Но теперь пришло время срезать балласт и позволить ему опуститься на дно без меня. Мне нравилось, как она объясняла свои чувства словами литературных героев. Через месяц мои родители развелись, и больше мама никогда не плакала. То был один и единственный раз, когда я видел ее такой. И я рад, что это осталось в прошлом. В десятом классе мне понравилась девочка Ксюша, а в одиннадцатом ей пришлось искать себе новый предмет обожания, впрочем как и мне, потому что в тот год мы с мамой уехали во Францию. Что я знал о Франции до этого времени? Ровным счетом ничего. Все случилось слишком быстро, по крайней мере для меня. А маме мой десятый класс запомнился только бесконечной бумажной волокитой и десятками копий документов. Моя мама познакомилась с одним французом по имени Поль. Я же предпочитал называть его Полом на американский манер. Я до сих пор не знаю, как они познакомились, она мне не рассказала. А я не спрашивал, потому что подозревал, что такое знакомство может скрывать за собой что-то не совсем пристойное. А что именно — знать не хотел. Возможно, мое молчание тогда спасло мне психику. Для меня было странно, что пустое место в душе моей мамы, которое некогда занимал Сергей, теперь принадлежало этому напыщенному Полу. Меня всегда веселила мысль, что называя его Полом, я имею в виду землю, тем самым принижая его и смешивая с грязью. Настолько я его невзлюбил. До сих пор не могу поверить, что всего за несколько часов самолет перенес меня в совершенно другую жизнь, в другую вселенную, за тысячи километров от дома. Пол жил один в большом двухэтажном доме на севере Франции, который теперь должен был стать и моим домом. Весь первый год я провел в комнате на втором этаже, которая стала моей комнатой. Я покидал ее, только когда у меня были занятия в языковой школе, где мне приходилось с нуля учить французский язык. Я больше не воспринимал реальность всерьез, казалось, время остановилось в тот момент, когда самолет приземлился в аэропорту Онфлёра. Этот город я невзлюбил также быстро, как и его жителей, архитектуру и все, что с ним связано. Маме все давалось проще, в том числе и изучение языка. Я всегда замечал в ней эту манеру легкости в общении, которая как раз-таки свойственна большинству француженок. С Полом она первое время общалась на английском, а я общался с ним на языке молчания, потому что не знал даже язык жестов. Думаю, он тоже его не знал; спросить я его об этом не смог, потому что язык молчания не подразумевает вопросов. Так за год я худо-бедно, кое-как и с горем пополам осилил французскую грамматику, научился бегло читать и писать, но не мог еще в точности выражать свои мысли словами. Я целых двенадцать месяцев ездил на другой конец города на автобусе, маршрут которого я знал только от моего пункта А в пункт B и обратно, чтобы меня научили картавить. Так я видел тот год, только так и никак иначе. От осени до следующей осени. От сентября до следующего сентября. А на следующий год я пошел учиться в обычную школу. Картинки сменялись, как кадры на пленке старой киноленты, которую Вивьен смотрела с замиранием сердца. И вот уже первая часть фильма подошла к концу, все зрители покинули зал, а она продолжала сидеть, потягивая колу, в ожидании финальных титров. — Так и случилось мое знакомство с этой страной… — подытожил я, допивая третью чашку черного кофе. Скорее всего теперь я не смогу заснуть до следующего утра. — Только не говорите, что на этом ваш рассказ заканчивается, — с толикой грусти протянула Вивьен, а затем достала из сумочки портсигар и поинтересовалась, — вы не будете против, если я закурю? Я не был против. Тогда она предложила мне сигарету и прикурила сначала сама, а потом протянула мне металлическую зажигалку с гравировкой pour ton plaisir — для твоего удовольствия. — Подарок мужа, — ответила она на мой немой вопрос во взгляде. Некоторое время мы сидели в тишине, потом она улыбнулась, и я улыбнулся ей в ответ. Я знал, что мы думаем об одном и том же. О языке молчания. — Как его звали? — вдруг спросила Вивьен. — Антуан. Мы снова помолчали. — Ох, ну бросьте, Арсений, я хочу узнать, что было потом. Это все равно что вас спросят ваше имя, а вы назовете только первую букву, — в ее глазах застыл детский азарт, как если бы ребенок выпрашивал у мамы еще одну сказку на ночь. А я задумался о другом. О том, что одной этой буквы «А» было бы достаточно, чтобы закончить эту историю. Как когда-то ее было достаточно, чтобы ее начать. — Вы ведь вернулись сюда. Во Францию. Давайте пройдемся, и вы расскажете наконец, почему судьба привела вас сегодня именно в Париж, а не в Онфлёр. — Боюсь, мне будет больно смотреть на этот город. Как и каждый раз, когда я сюда возвращаюсь. — Но вы ведь за этим сюда и возвращаетесь, — она окинула меня сочувственным взглядом, взяла под локоть, и мы оставили террасу Lumière позади. Из узкого проулка мы свернули на главную улицу города, Елисейские поля, которая тянулась от Триумфальной арки до площади Свободы. Проходя мимо кабаре «Лидо», я мысленно перенесся на пятнадцать лет назад в тот вечер середины октября. И живые образы  всплыли яркими воспоминаниями в подсознании. Шампанское, софиты, танцовщицы и акробаты и он в своем зеленом свитере под цвет его изумрудных глаз. Вивьен не составило труда распознать замешательство на моем лице, она легонько сжала мой локоть, давая понять, что никуда меня не торопит и готова ждать, пока волна захлестнувшего меня в омут прошлого не отступит. Я знал, что должен оживить его — прошлое, воплотить в слова теплые картины той осени и еще раз ощутить себя во власти давно потерянной любви. — Это место много значит для меня. Иногда я навещаю его, как старого друга. В «Лидо» я впервые на своей шкуре узнал, что такое ревность, — я смотрел на свое бледное отражение в пустом стекле. По утрам здесь обычно тихо, и только ближе к вечеру кабаре принимает свое привычное обличие, наполняется шумом и светом. Я повернулся и коротко кивнул Вивьен, мы продолжили прогулку, и я вновь вернулся к своему повествованию. К началу сентября я уже задыхался от этого нового мира. Учеба обрушилась на меня лавиной; чужие лица, как учеников, так и учителей, смотрели на меня, как на чудного зверька в зоопарке, и все, что я мог сделать, это забиться в дальний угол вольера; медлительный темп жизни me déprimait — угнетал меня. Я решил записаться в бассейн для свободного посещения недалеко от дома, чтобы хоть немного отвлечься от этого хаоса, окружившего меня со всех сторон. Там-то я и увидел его впервые. Это был не первый мой визит в бассейн города Онфлёр, я успел сходить туда уже около трех раз. Я чувствовал себя там спокойно из-за того, что посещение бассейнов в этой стране распространено не так сильно, как в городе N. Я не ловил на себе недоумевающих взглядов, школьники и студенты, казалось, вовсе не знали о существовании этого места; только редкие пенсионеры захаживали туда по вечерам проплыть пару дорожек, лишь для того чтобы не провожать очередной день в одиночестве своего тенистого сада. А в тот вечер все было по-другому. Уже выходя из душевой и все еще ощущая на себе липкую хлорку, я столкнулся с ним в проходе на выходе в раздевалку. — Козел. И даже не извинился. — Извини. — Извини. Я находился в некотором замешательстве, когда услышал от этого парня русскую речь. Мне хотелось, чтобы он говорил и говорил, никогда не останавливаясь и не делая пауз. Он потряс меня настолько, что я пропустил мимо ушей его колкое замечание и просто извинился. А потом он зачем-то тоже извинился, видимо не ожидая, что его кто-нибудь поймет. Я тогда еще подумал о том, что он нагло своровал мою единственную отдушину в этом задыхающемся мире — ругательства на непонятном никому языке. У меня вошло в привычку покрывать русским матом любого, кто казался мне неприятным, ну или же любого, кто попадал под шквал моего плохого настроения. Я всегда чувствовал себя настоящим козлом, когда так делал, однако эта глупая детская шалость веселила меня. А теперь когда я знал, что не один поступаю как козел, мне стало и вовсе приятно, пускай на этот раз я и оказался по ту сторону барикад. Пока тысячи мыслей ураганом носились у меня в голове, он успел скрыться в душевой. Я не простил бы себе, если бы ушел, так и не узнав даже его имени. Я давно уже оставил бесплодные попытки завести себе новых друзей и знакомых, потому еще с самого начала понял, что европейцы не умеют дружить. Умеют, но не так. Для них дружба — это скорее пропустить по бокалу чего-нибудь крепкого в баре, а для меня — нечто по-стоящему крепкое и нерушимое, как в детской советской песенке. «Друг в беде не бросит, лишнего не спросит».  Я думал, что он — мой единственный шанс на нормальную жизнь в этой стране. Как глупо это было; возложить всю ответственность на плечи незнакомого паренька, которого видишь впервые в жизни, и уже представляешь, как вы сидите в старости в креслах-качалках друг напротив друга, потягиваете односолодовый виски и вспоминаете вашу совместную бурную молодость. Правильно он тогда сказал, — я козел. А еще, судя по всему, я законченный эгоист, раз дожидался его на выходе, полностью погруженный в размышления о необходимой мне дружбе. Когда он вышел из бассейна с перекинутой через плечо сумкой, я сразу же его окликнул. Он усмехнулся. Я мог ожидать чего угодно, но точно не такой реакции. Он, как будто, знал, что я буду ждать его здесь. Если бы он не показался в дверях через час, я бы ждал, через два — ждал бы, прождал бы хоть до самого утра или до следующего вечера. Я должен был сказать ему хоть что-то помимо этого дурацкого «извини», брошенного по инерции. Он остановился в паре метров от меня, вытащил из кармана легкой куртки пачку сигарет, достал одну, но пачку обратно не убрал. Сделал первую затяжку, прикрыл глаза, потер их пальцами с зажатой между ними тонкой сигаретой. Мне был предоставлен лучший ракурс; я разглядывал его черты лица, освещаемые ярким уличным фонарем. Мне даже на секунду показалось, что я любуюсь античной скульптурой Древней Греции. Такие правильные линии скул, прямой нос с маленькой чуть заметной родинкой на самом кончике, прикрытые веки с расползающимися по ним венками, напоминающим разряды молний в самую сильную майскую грозу, и локон кудрявых светло-русых волос, спадающий на лоб. — Ты меня ждал все это время? Он сделал акцент на слове «меня». — Тебя. Ждал все это время. Тупо повторил я. Ему наверняка не раз приходилось задавать этот вопрос, потому что то, насколько были выверены его мимика и интонация, заставляло усомниться, что это не сцена из фильма, которую переснимали несколько раз подряд для пущего эффекта. Он сразу все понял. Понял, почему я вдруг решил завязать с ним разговор, почему не вернулся домой сразу после того, как покинул раздевалку. Понял, потому что знает каково это быть чужаком, потому что тоже был на моем месте. Наша с Вивьен прогулка затянулась до самого Александровского моста, пока я описывал ей первую встречу с дорогим мне человеком. Этот мост был назван именем Александра III в честь франко-русского союза. Существует поверье, что страстный поцелуй на этом мосту способен навеки скрепить любящие сердца. Не знаю насчет второго сердца, но на одном точно горел выжженный отпечаток, клеймо, оставленное раскаленной кочергой безумной любви. — Не желаете перекусить? Я знаю отличное место, где готовят потрясающие завтраки, — Вивьен заправила за ухо выбившуюся прядку поседевших волос, потеплее закуталась в свое дорогое пальто и взяла меня под руку. — Здесь недалеко есть маленькое le bistro. Это для меня тоже своего рода особенное место; мой муж повел меня туда на первом свидании. Было около десяти часов утра, но небо до сих пор оставалось хмурым, отчего создавалось впечатление, что уже вечер. Тучи мрачно ползли над нашими головами, грозясь обрушиться на землю сильным снегопадом. Нам потребовалось меньше пятнадцати минут, чтобы добраться до места, которое упомянула Вивьен. Никогда еще я не видел Париж настолько безлюдным и пустынным, на моей памяти сохранились картинки шумного, кричащего со всех сторон и пестреющего всеми красками города туристов. А теперь все будто вымерло, осталось в прошлом. Бистро, о котором говорила Вивьен оказался рестораном PavYllon на Елисейских полях, закрытым в столь ранний час. Но любезная Mademoiselle за стойкой узнала мою спутницу и предложила нам один из столиков у французских окон, дверцы которых тянулись от самого потолка до пола, открывая прекрасный вид на зимний сад. Белые скатерти обрамляли пустующие круглые столы; несколько больших желтых абажуров освещали темный обеденный зал — всем своим видом ресторан напоминал огромный дворец, где несколько десятилетий назад собирались сливки французского общества, чтобы отведать des spécialités culinaire, кулинарные изыски. — Арсений, вы просто обязаны это попробовать, — она постучала пальцем по строке в меню. — Я угощу вас лучшим завтраком, — Вивьен кивнула молодой девушке, и Mademoiselle тут же к ней подошла. — On voudrait vous demander deux portions de «petite omlette au lard de colonnata» — мы хотели бы попросить вас приготовить две порции «омлета с беконом колонната». Et deux tasses d’espresso s’il vous plaît — и две чашечки эспрессо, пожалуйста, — девушка поблагодарила нас за заказ и отлучилась. Вивьен сняла свое теплое бежевое пальто, повесила на спинку стула, из сумочки она снова достала портсигар и закурила. Она о чем-то задумалась, покручивая кольцо на безымянном пальце. Я понял, что мне нравится в ней абсолютно все, она — идеал женщины ее возраста, француженка, в жилах которой течет чистая русская кровь. Если бы я был художником, я определенно написал бы ее портрет: сидящую на фоне картины современного импрессиониста и пускающую струйку дыма губами с бордовой помадой. — Вы ведь больше не модель? Простите за такую бестактность… — я сам немного смутился от собственного вопроса, поерзал на стуле с мягкой бархатной обивкой и в этот момент почувствовал себя крайне неловко. — Нет, — Вивьен прикусила губу и усмехнулась, впадая в легкую ностальгию. — Не модель… — заключила она, но тут же поторопилась перевести тему, — мне интересно узнать, почему именно Бродский. — Дело не в самом Бродском, а в его стихах. Точнее в одном стихотворении… — я не стал и дальше выпытывать подробности ее настоящей жизни и продолжил свой рассказ, продолжение которого ей так хотелось услышать. Он затушил недокуренную сигарету об шершавую стену, потом некоторое время смотрел на меня, не отрывая взгляд. Изучает, — подумал я. — Ненавижу Онфлёр. Здесь слишком тяжко. Одна фраза из его уст, и я уже нисколько не сомневался в том, что не зря так долго дожидался его. Он знал, что нужно сказать, чтобы расположить к себе мое доверие, и у него это несомненно получилось. — Антуан. Он протянул мне руку, и когда я представился и пожал ее, он почему-то долго не хотел ее отпускать, продолжая меня разглядывать. А потом вдруг провел большим пальцем по моей коже между большим и указательным пальцем. Казалось бы, такой простой дружелюбный жест… Я отчетливо помню, как дрожь прошла по всему телу, по каждому позвонку на моей спине, и как заалели мои щеки. Он улыбнулся. Мы шли с ним в одном направлении и вели ненавязчивую беседу. Еще тогда я понимал, что разойдись наши маршруты на полпути, я соврал бы, что живу в той же стороне, что и он. Но к счастью, наши дома оказались совсем близко, однако соседями мы не были. Я рассказал ему о себе, своей семье, новорожденном брате André и новой школе. Я делился с ним без обиняков всем, что приходило мне на ум, не пытаясь скрыть даже то, что иногда воровал эротические романы своей матери и зачитывался ими ночи напролет. Его удивила моя искренность и открытость. Да что там, признаться честно, меня и самого это удивило не на шутку. От него же я узнал, что он студент-второкурсник Сорбонны, и что снимает в Париже квартиру с видом на Сену. Мы быстро нашли общий язык. Но мне отчего-то все время казалось, что я знаю его всю свою жизнь — настолько мы были похожи, настолько он был мне родным. Когда мы подходили к дому, я заметил на пороге маму, она жутко злилась — я не предупредил ее, что вернусь поздно, и не отвечал на звонки, — боялся хоть на секунду прервать разговор с Антуаном. Мне казалось, что если пауза затянется, если молчать слишком долго, он исчезнет, растворится, как будто его никогда и не существовало. Я испугался, что схожу с ума, что все это лишь мерещится мне, и я как Тайлер Дерден все это время общался с самим собой, представляя, что рядом находится другой человек. В тот-то вечер моей маме и посчастливилось познакомиться с моим новым приятелем. Правда, я представил его как Антона, а не как Антуана, но он не возражал, что я его так называю. Однако когда кто-то другой звал его Антоном, его это жутко бесило. Он считал, что французы коверкают его настоящее имя, поэтому представлялся другим: похожим, но все же другим. Антон взял вину на себя, заверив мою маму, что он сам виноват в том, что мы задержались. Она явно обрадовалась появлению нового друга в моей жизни и ее гнев быстро сменился милостью. Она позвала Антона на ужин на следующие выходные. А он, к моему огромному удивлению, согласился. Я даже представить боялся, чем могли обернуться такие «дружеские посиделки». Я так и видел эту странную картину: мама, Пол, двухмесячный малыш André, я и Антон… О чем мы могли говорить… Как я должен был себя вести? Антон сдержал обещание и в следующую субботу пришел в гости, и даже не с пустыми руками: он принес бутылку сухого красного вина к столу. Признаюсь, меня одновременно смутил, заинтриговал и взбудоражил его внешний вид. Я уже не раз отмечал для себя эксцентричную моду французов. На Антуане была темно-синяя шелковая рубашка с парой расстегнутых верхних пуговиц. Она открывала вид на тонкую шею, подчеркивая тонкую жемчужную подвеску над острыми ключицами (такие обычно носили хрупкие девушки в изящных платьях и на каблуках). Один край его рубашки был заправлен под ремень в коричневые брюки, а второй выправлен наружу. А еще он, как типичный европеец, носил обувь без носков, и эта полоска кожи от края штанины до элегантных лоферов весь вечер приковывала мой взгляд. На фоне такой темной одежды сильно контрастировали бледность кожи, светлые волосы и глаза. Как выяснилось позже, Антон умел поддержать любой разговор. С мамой они обсуждали переезд, рецепты французских блюд, различия менталитетов; с Полом они говорили о музыке, в основном о джазовой, потому что Пол обожал ходить по пятницам в бары, где давали джаз, о футболе и гольфе, а также не забыли упомянуть машины и парочку американских фильмов. Я по большей части старался хранить молчание и чувствовал себя не в своей тарелке. У меня отчетливо сложилось впечатление, что я был лишним в этой теплой семейной обстановке. Но каждый раз, когда мама ссылалась на меня с своей речи, Антон поворачивал на меня голову и расцветал доброй улыбкой; а временами просто касался под столом моего колена своим или слегка толкал в бок, выражая невербальную, но вполне приятную поддержку. Почему он вообще согласился прийти на ужин к незнакомой семье? Он слишком непредсказуемый, и, наверно, у меня никогда не получилось бы до конца разгадать этого человека. А, может, мне так только казалось, и на самом деле он как Le secret de Polichinelle — секрет Полишинеля — мнимая тайна, давно уже всем известная. Всем, кроме меня. Конечно же, Антону сразу стало ясно, что я не слишком уж хорошо лажу с семьей. Любой мог невооруженным глазом заметить, что я ревную родителей к новорожденному малышу. Но это было вовсе не так; я не ревновал, и Пол мне не был родителем, а брата я вообще не воспринимал всерьез. Меня огорчало лишь то, что наша с мамой прежняя жизнь закончилась. Ее новое положение вполне устраивало, а меня — черта с два. — Ты, оказывается, умеешь быть молчаливым. Эту фразу Антон сказал мне сразу после того, как попрощался с мамой и Полом. — Если потребуется, я буду молчать всю жизнь. И я молчал. И продолжаю молчать уже пятнадцать лет. Но сегодня молчание нарушилось, а наша история получила второй шанс. Прошлое хочет быть услышанным. Отпусти меня, слышишь? Отпусти, — беспрестанно твердит оно.