Откуда к нам пришла зима...

Хорошенько попроси… Омлет, и правда, был потрясающим. Время близилось к полудню, а я еще даже не добрался до самого главного. Но Вивьен меня не перебивала, она пропускала через себя каждое слово и желала, чтобы мое повествование не прекращалось. — Предлагаю заказать бутылочку шампанского, — сказала Вивьен, когда я сделал небольшую паузу в своем рассказе. — Нам нужно выпить за это чудесное знакомство. Я не совсем понимал, о каком именно знакомстве она говорила: о нашем с ней или о моем с Антуаном. Но в любом случае я бы охотно выпил чего-нибудь; мысли о прошлом ужасно меня тревожили, эти ожившие воспоминания разожгли во мне пожар, который срочно нужно было чем-то залить. Так пускай это будет шампанское, и плевать, что так огонь разгорится только сильнее. — Поддерживаю. Только на этот раз заказ сделаю я, если вы не против. — О-о, еще одно воспоминание, связанное с ним? Я согласна, только пообещайте, что не забудете упомянуть о нем в своей истории. — Обещаю, — Вивьен снова подозвала молодую барышню, и я попросил ее принести бутылочку Veuve Clicquot — Вдовы Клико. — Отличный выбор, — она одобрительно мне кивнула. — Вы ведь знаете, как это шампанское стало продаваться в России? — я отрицательно качнул головой. — Госпожа Клико была очень умной женщиной. Кстати, вы знали, что именно она придумала подавать шампанское в узких высоких бокалах? — я снова покачал головой. — После смерти мужа, вдова Клико взяла управление винодельнями на себя. В тысяча восемьсот двенадцатом году, когда Наполеон развязал войну против России, продажи резко упали; границы закрыты, шампанское больше не доходит до царского двора. В тысяча восемьсот четырнадцатом русские войска настигли дом вдовы. Мадам Клико, видя, как русские офицеры разливают по бокалам шампанское в ее подвалах, сказала: «Qu’on les laisse faire. Ils boivent? Ils paieront. — Пусть делают. Они пьют? Потом они заплатят». Она тайно отправила в Россию корабль с десятью тысячами бутылок, которые разошлись при дворе за месяц, затем она отправила еще двадцать тысяч бутылок, которые закончились так же быстро. С тех пор Россия скупает ее шампанское в бешеных количествах. Клико оказалась права — русские заплатили ей сполна, — Вивьен закусила губу, довольная, что ее история настолько меня впечатлила. — А теперь поведайте же мне вашу историю Вдовы Клико. И не забывайте, что тайна Бродского все еще остается тайной, — намекнула она, и я продолжил свой рассказ с того момента, на котором остановился. После того ужина Антуан часто появлялся у нас в гостях, когда приезжал проведать своих родителей. Его мама — истинная уроженка Франции, а отец — выходец из Санкт-Петербурга. Эти двое подарили жизнь двум потрясающим детям: Антуану и Виктории. Антуан был младшим ребенком в семье, скорее всего это оставило свой отпечаток на его характере. Он старался заполучить как можно больше внимания, быть лучшим среди лучших; его увлеченная манера речи притягивала, и он бесспорно осознавал, какой эффект производит на окружающих. Поэтому неудивительно, что он всегда находился в центре внимания, был любим и даже обожаем. Однажды, когда мама с Полом и малышом André уехали на все выходные в Прованс, к Средиземному морю на границу с Италией, Антон заглянул ко мне в гости. Он принес с собой бутылку шампанского. Конечно же, это была Veuve Clicquot. Мы лежали на моей кровати и слушали пластинку Джо Дассена на стареньком проигрывателе Пола, который я без спроса взял в его комнате. Мы много говорили об искусстве — это я точно помню. О живописи, скульптуре, музыке, кино, о разных эпохах и течениях; от романской и готической архитектуры до изобразительного искусства модернизма; от философии Сократа до философии Фридриха Аста; от поэзии Гомера до поэзии Бродского. Мы сравнивали произведения поэтов, художников и музыкантов разных стран и времен. И беседы наши охватывали целый мир. — Кстати ты знал, что полное имя Фридриха Аста — Георг Антон Фридрих Аст. Антон. Его звали Антон. Он был немцем, последователем Шеллинга, — тут я не выдержал и рассмеялся. Я пытался найти что-то такое, о чем он не слышал раньше, хотел впечатлить его. И ему это  нравилось. А мне нравился он. — Есть хоть что-то, чего ты не знаешь? Я на секунду задумался, а потом уверенно выдал: — Нет. Хотя на самом деле я много чего не знал. Но почему-то именно с ним мне захотелось узнать обо всем. Я слишком долго не понимал и не принимал Францию. Я вдруг осознал, что мало просто прочитать, выучить или увидеть — надо почувствовать. Все это время сердце Европы было для меня лишь черно-белой картинкой в учебнике, фотографией из новостной газеты, ламинированной открыткой откуда-то издалека, но не более того. И в тот вечер я вдруг отчетливо понял, что хочу открыть для себя заново эту страну. Я хочу впустить в себя Францию. И я мог прикоснуться к ней только через искусство. Помимо всего прочего, для меня он был самым настоящим искусством. Потом мы стали придумывать темы и читать стихотворения, написанные по выбранной теме. Причем читали мы их наизусть. Несмотря на мои скромные познания во французском, в поэзии я разбирался хорошо, даже знал парочку произведений французских авторов в оригинале. Когда дело стоит за литературой, тут уже никакой язык надо мной не властен. Я был выше всех этих правил и орфографии, потому что достаточно было знать стихотворение наизусть и чувствовать. — Ну уж нет, любовь — слишком банально, как и тема поэта и поэзии. Давай что-то более абстрактное, — он склонил голову на бок и задумался. — Придумал! Зима. Это как любовь, только свежее и не такое избитое. — Ладно. Тогда как тебе такое? Артюр Рембо «Rêvé pour l’hiver» — «Сон на зиму». L’hiver, nous irons dans un petit wagon rose... — Зимой уедем мы в вагоне розовом и скромном… — Засчитано. Но подожди, почему ты произносишь «дан’ ан’ пёти вагон’», когда там есть связка, и должно быть «дан’зан’ пёти вагон’»? А говоришь, что все знаешь, — он мягко улыбнулся, а потом придвинулся ко мне ближе и сказал, — повторяй за мной. Я пытался понять, почему нужно произносить именно так, как говорил Антон. Но что-то все же в этой жизни мне не дано было понять с первого раза. Он шевелил губами и четко артикулировал, вымеряя каждый звук, а я повторял за ним. Но ни с первой, ни со второй, ни даже с пятой попытки у меня не получалось произнести правильно все предложение целиком. Тогда он взял меня за подбородок, сначала просто ждал моей реакции, но я не дернулся и не отодвинулся, а потом он стал действовать. Антон придвинулся ко мне еще немного ближе и надавил большим и указательным пальцами мне на щеки так, чтобы я приоткрыл рот. — Повтори еще раз, — сказал он на полтона ниже, чем до этого. Он бегал взглядом по моему лицу, переключаясь то на глаза, то на губы. Внутри у меня все сжалось, сначала похолодело, а потом разверзлось адским пламенем. Я решил поиграть с ним, проверить насколько далеко он готов зайти. Я покачал головой, давая понять, что не буду еще раз повторять предложение. — Пожалуйста, — уже более вкрадчиво произнес Антон. — А ты хорошенько попроси. Его очень удивил такой ответ, произнесенный с едва заметной ухмылкой на моем лице. Дважды повторять не пришлось. Он склонился ко мне и прижался своими губами к моим чуть приоткрытым губам. Я ощутил прилив адреналина; кончики пальцев слегка онемели, пульс бешено стучал в висках, а щеки пылали алым закатом. Затем он отстранился, боясь, что таким смелым действием мог напугать меня. Но я остался сидеть на кровати в той же позе. А потом я понял по его лицу, в каких сомнениях он находился. Я ни в коем случае не хотел, чтобы на этом все закончилось, поэтому осторожно положил одну руку ему на шею и медленно притянул обратно. Ему понравилась такая инициатива с моей стороны, и он снова меня поцеловал, на этот раз увереннее и глубже. Какая ирония: он учил меня французскому языку через французский поцелуй. Передавал язык через язык. Пока он продолжал исследовать мои губы, мои чувства обострились до предела. Я ощутил все запахи, витающие в комнате: запах душистых прованских трав, свежей выпечки, лаванды, терпкий аромат шампанского в бокале и его запах — запах первых декабрьских морозов в России, запах новых книг и меда. Вот каким он был: как все самое родное и любимое. До моих ушей снова доносилась музыка проигрывателя. Песня «Et si tu n’existais pas», звучащая на фоне, вдруг вышла на первый план и заиграла громче. И я растворился в этих строчках, пропетых вкрадчивым и нежным голосом величайшего Джо Дассена. Et si tu n'existais pas Dis-moi pour qui j'existerais Des passantes endormies dans mes bras Que je n'aimerais jamais Если б не было тебя, Ответь мне, для кого мне жить. Для всех тех, что ласкал не любя И кого хочу забыть? И только когда песня подошла к концу, он отстранился, облизал кончиком языка нижнюю губу и провел тыльной стороной ладони по моей щеке. Он смотрел на меня так, как никто и никогда на меня не смотрел. Я даже засмущался и еще сильнее покраснел от такого пристального внимания к себе. Я сидел и думал, где пролегает эта негласная граница между реальностью и фантазией? Где заканчивается настоящее и начинается мираж? В тот вечер шел дождь; капли блестели на стекле, освещаемые луной, а мои глаза блестели, освещаемые счастьем. Затем Антуан встал с постели, взял бокал, сделал пару глотков шампанского «Вдова Клико» и произнес: — Откуда к нам пришла зима, не знаешь ты, никто не знает… Бродский. — Умолкло все. Она сама холодных губ не разжимает. Она молчит. — Один-один. Вивьен качала головой, кивая в такт своим мыслям. Она проживала в этот миг сразу две истории: мою и ее собственную. А я проживал только свою, но за двух людей сразу. В тот день, пятнадцать лет назад, Антуан проник в мою душу. Он въелся под кожу вместе со своим запахом, забрался в сердце и до сих пор держит его двери на замке, не давая никому другому даже притронуться к этой двери, даже одним глазком поглядеть в замочную скважину. А, может, я сам его там запер? Запер и выбросил ключ, не желая выпускать… Так или иначе, место там было только для одного. И этим одним был он, и останется им навеки тоже только он. И чей-то голос в голове сразу же отвечает твердым басом: «Ты хочешь питаться счастьем, но питаешься лишь надеждой на это мнимое счастье». Но как же мне чертовски хотелось содрать корочку с ранки прошлого и почувствовать боль ностальгии. Он был слишком яркой вспышкой, чтобы уйти не оставив ни следа. Настолько яркой, что я ослеп и больше не смог разглядеть никого другого. — Что ж, должно быть, вы были счастливы в тот момент, — сказала Вивьен, делая небольшой глоток шампанского. — Был. Мы недолго помолчали, а потом она произнесла: — Бродского любили и ненавидели, но он умел затронуть за живое, надо признаться. А что насчет кабаре «Лидо»? — Это уже совсем другая история, — ответил я, крутя в пальцах бокал. — Не желаете посетить Монмартр? — мы просидели в ресторане два с лишком часа, поэтому я подумал, что стоит прогуляться куда-нибудь еще в этот мрачный зимний день. — С удовольствием. Монмартр, или по-другому его еще называют «Гора Мучеников» — самая возвышенная часть Парижа. Его узкие уютные улочки были свидетелями богемного прошлого Франции: маленькие кафе, кабаре, блошиные рынки, музеи и галереи уличных художников. В конце девятнадцатого века на верхушке холма возвели величественный храм Sacré-Cœur — в переводе буквально базилика святого сердца. Это сооружение в римско-византийском стиле сияет своим белым камнем для наблюдателей из любой точки города. Помню, как сразу после кабаре «Мулен-Руж» — царства порока и разврата — мы с Антуаном отправились в храм святого сердца. Как символично… А теперь нам с Вивьен предстоит пройти моими тропами прошлого, чтобы еще разок в живую увидеть то, что я видел давным-давно, и что по-прежнему теплится угасающим угольком где-то в недрах моей души. Я хочу еще разок проложить до боли знакомый мне маршрут, по которому ходили его ноги, и пройти точь-в-точь по нашим с ним следам. У нас был вариант доехать туда на такси, но мы предпочли полное погружение в атмосферу города, поэтому выбрали старое доброе метро. От станции пришлось идти пешком, огибая места, где когда-то писал свои картины Ван Гог, Мане, Ренуар, Пикассо и тысячи других художников, шаржи которых в наше время стоят тысячи долларов. Мы неспешно прогуливались по закоулочкам Монмартра, поднимаясь по длинным лестницам и разглядывая пустующие окрестности. — Расскажите мне про «Лидо». Что заставило вас тогда остановиться напротив дверей этого кабаре? — Вивьен присела на край скамейки, закинула ногу на ногу и сложила руки в замок на коленях. Легкий ветерок скользил по ее волосам, выбивая челку из собранного заколкой пучка, и трепал подол ее черного платья. — Вы наверняка уже поняли, что после того первого поцелуя я был окрылен новым, ранее неизведанным мною чувством. В «Лидо» я понял, что влюбился по-настоящему, и в этом мне помогла девушка Антуана, — я сел рядом с Вивьен и вытянул вперед ноги, позволяя снегу запорошить край моих ботинок. — Девушка? Вы не упоминали, что у него была девушка, — с сомнением произнесла она. — Да. Не упоминал. Но он тоже тогда не сказал мне об этом, я узнал это от его знакомого. Признаюсь, в тот момент, я думал, что потеряю то, что еще не успело начаться. О, как же я злился. Жутко злился, и в первую очередь на самого себя, потому что позволил себе напридумывать много всякого… — Всякого? — Всякого. Вы ведь прекрасно знаете это потрясающее чувство, когда тебе начинает кто-то сильно нравиться, и ты надеешься, что у вас будет счастливое будущее, представляя его у себя в голове во всех красках. Но потом вдруг появляется кто-то, кто встает между вами и закрывает дверь в это самое счастливое будущее. — Так значит, девушка помешала вашему счастью? — О нет, вовсе не она. Девушка скорее наоборот еще сильнее разожгла зарождающуюся страсть. А помешали нам обстоятельства. И страх. Страх перед счастливым будущим. Подумать только, как же это глупо… Я рос в нестабильной стране, где люди всецело поддерживали гомофобию, и такие отношения меня очень пугали. Но я не мог сопротивляться своим желаниям, идти против природы. Однополые отношения вызывали у меня страх и тревогу, и я очень долго не мог принять себя. Я думал, что мне нравятся девушки, но скорее всего это была всего лишь дружеская симпатия, но не более. Антуан сразу зацепил меня, а спустя короткое время я уже понял, что по уши в него влюбился. — Вы сказали ему об этом? — Он всегда это знал. А я знал, что нравлюсь ему, правда, понял это не сразу. И все из-за той девушки… Когда Антон в очередной раз приехал навестить нас, я долго не хотел его отпускать. Тогда он пообещал, что обязательно возьмет меня в Париж, познакомит со своими друзьями, покажет город и заставит его полюбить. И ведь я, правда, его полюбил. Мама не совсем поддерживала идею пропустить школу на целую неделю, но Антон заверил ее, что все будет в порядке, и он за мной присмотрит. К тому же, мне уже было восемнадцать лет, в европейских школах считалось нормальным оставаться на второй год по несколько раз, поэтому очень часто ученики выпускались и в девятнадцатилетнем, и в двадцатилетнем возрасте. Слово школьник было не больше, чем просто звук. Кстати, по этой самой причине я не знал сколько Антону лет. Но учитывая, что в Сорбонну поступают только лучшие, следовало предположить, что на второй год он никогда не оставался, следовательно на тот момент ему должно было быть девятнадцать. И лишь потом я узнал, что когда мы познакомились, ему стукнуло двадцать один… — У меня тоже были сложности в жизни… Так он мне это объяснял. Но какие именно это были сложности, он долго мне не рассказывал. В следующее воскресенье я собрал вещи в небольшой чемодан, мы сели в поезд и отправились в Париж. Он снимал однокомнатную квартирку со старым ремонтом, но довольно уютную. Кровать была всего одна, поэтому спать нам предстояло вместе. Он сказал, что еще никого туда не приводил — я был первым. Меня это сильно удивило, потому что мне казалось, что такой популярный парень как он должен толпами водить к себе друзей и девчонок. Я разобрал чемодан и аккуратно развесил все вещи в шкафу. — Сегодня я поведу тебя в одно из лучших кабаре Парижа. Надень мою рубашку и джинсы. — Почему я не могу надеть свою рубашку? — Она не подходит для того места, куда мы идем. Я сделал так, как он сказал — надел его пеструю рубашку. — Так-то лучше, — он повернул меня к окну на свет, а потом расстегнул две верхние пуговицы. — А так еще лучше. Через полчаса за нами заедет мой знакомый, Жан. Его знакомый приехал ровно через тридцать минут на арендованном желтом Пежо кабриолете в компании еще одной девушки. Она представилась Жаклин. Как я узнал позже, Жаклин в переводе означало «вытесняющая». Теперь мне кажется это смешным. Она вышла из машины, поцеловала Антона в щеку и протянула мне руку, мило улыбаясь. Я пожал ей руку, но улыбался я не так мило. Меня посадили на переднее пассажирское сидение рядом с Жаном, а Антон с Жаклин сели сзади. Жаклин придержала свое короткое платье и расположилась таким образом, что ее голова оказалась откинута из машины волосами наружу, а ноги сложены у Антона на коленях. — Красивая они парочка, не правда ли? — мимо дела заметил Жан, выезжая с парковки. — Да, — процедил я в ответ на это. Антон усмехнулся в кулак, пытаясь скрыть, что такая ситуация явно его развеселила, а потом положил руку мне на плечо и крепко сжал дольше, чем это было уместно. Я невольно дернулся в сторону, скидывая его кисть со своего плеча. Ехали мы меньше пятнадцати минут с учетом светофоров и небольших вечерних пробок. Солнце уже почти закатилось за горизонт, когда мы вошли в кабаре. Я почувствовал себя героем из фильма, простым парнем, перед которым вдруг открываются двери шикарнейшего заведения, где собираются все богачи города. Большая квадратная сцена, которую зрители окружали с трех сторон занимала почти все центральное место зала. Шикарные люстры украшали потолки; танцоры и танцовщицы, переодетые в яркие костюмы с перьями и стразами, сновали перед публикой из одного угла в другой. Софиты и стробоскопы мерцали, отражаясь в бокалах с вином и шампанским. Мы вчетвером заняли свободные места и сразу же заказали выпивку. Жан непринужденно болтал с каким-то приятелем, Жаклин сидела рядом, приобняв Антона за талию. Я чувствовал себя немного неловко среди всех этих людей. Я вспомнил, что на мне была рубашка Антона и смутился, потому что друзья Антона наверняка не раз видели его в этой рубашке, а теперь она была на мне. Его рубашка. Сам Антон был в зеленом свитере изумрудного оттенка, в ухе у него блестела сережка в виде разбитого сердца, а сверху на хрящике сверкало небольшое украшение в виде кинжала. И все же блеск его украшений не шел ни в какое сравнение с блеском его чистых зеленых глаз. Когда началась основная часть представления, мы неотрывно следили за происходящим на сцене, а слух ласкало пение артистов, исполнявших композицию французской певицы Эдит Пиаф «Hymne à l’amour» — «Гимн любви». На втором припеве я повернул голову направо, и перед моими глазами предстал страстный поцелуй. Жаклин засовывала свой мокрый язык в рот Антона с таким напором, что мне сразу же захотелось отодвинуться подальше, лишь бы не видеть этого и не испытывать обжигающего приступа ревности. Почему он поступал так со мной? Неужели, он не видел, насколько небезразличен мне? Тогда, заметив мой яростный взгляд, Антон разорвал поцелуй и немного отстранился от Жаклин. Ей, судя по всему, не понравился такой расклад событий и она, было, снова потянулась за горячим поцелуем, но он отвернулся, сделав вид, что не заметил этого. После феерического шоу Жан предложил отвезти нас обратно в квартиру Антона. Но Антон уклончиво отказался и попросил отвезти Жаклин домой, сказал, что так будет лучше. На лице обоих выразилось недоумение, но все же через пять минут желтый кабриолет уже скрылся за поворотом, увозя Жана и Жаклин. — Не хочешь прогуляться? — спросил Антон, нарушив наше неловкое молчание. Мы шли по ночному бульвару, и никто из нас не решался первым начать разговор. Желтые фонари освещали мощеную мостовую, отражаясь светом от гладкого камня. Каждый закоулок пестрел оранжевыми и желтыми цветами, напоминая прохожим о приближающемся Хеллоуине. Только редкие звуки моторных двигателей прерывали воцарившуюся тишину нелюдимой засыпающей улицы. Но в итоге, не выдержав больше моего напряженно-недовольного вида, Антон заговорил первым: — Ты разозлился, — это был не вопрос, скорее утверждение. — Разозлился, — мне хотелось отвечать односложно, потому что я все еще чувствовал горькую обиду за случившееся. — Почему? — не прекращал спрашивать он. — Сам знаешь. — Не знаю. — Знаешь, — я бросил на него злобный взгляд, поджав губы. А затем он резко запустил свои тонкие пальцы мне в волосы и впился губами в шею. Я издал едва слышный стон, потому что не ожидал от него таких уверенных действий. Как же давно я мечтал, чтобы он так сделал, чтобы целовал мои губы, щеки, подбородок, шею, оставляя мокрые следы от поцелуев и темно-фиолетовые засосы. Он укусил меня за мочку, а потом провел языком по месту укуса, и тут уже я не сдержался и протяжно простонал. Он отстранился и смотрел на меня, пока я стоял с закрытыми глазами и ждал дальнейших поцелуев. Антон прикусил мою нижнюю губу, потом облизал ее и углубил поцелуй. Мне хотелось, чтобы это мгновение никогда не заканчивалось, чтобы спустя десятки лет мы все так же стояли на мокром тротуаре и любили друг друга без слов. Мы были лишь парой безумцев, целующихся ночью под луной, и весь мир был для нас как капля в море — ничто по сравнению с нашими чувствами. И разве мог я, глядя в его глаза, не сойти с ума? Мне казалось, что безумное желание любить и быть любимыми способно было изменить даже линии на наших ладонях. — Потрясающе! — заключила Вивьен, и я заметил застывшие слезы в ее глазах. — Да… Это было потрясающе… — я стряхнул со своего пальто снег и поднялся на ноги, подавая руку Вивьен. — Мне немного жаль ту девушку, — сказала она, поднимаясь следом. — Да, ей определенно повезло больше, чем мне. Город, который не обещал мне ничего, в итоге подарил целую жизнь. Мне хотелось вечно блуждать по его кварталам, целовать каждый камушек на мостовой Александровского моста, трогать каждое здание, соприкасаясь с его историей и переплетая с ней мою собственную, только чтобы оставить в моей душе хотя бы маленькую частичку Парижа. И чем бы ни закончилась наша с ним история, я никогда не буду сожалеть о том, что она была.