Откуда к нам пришла зима...

Лови момент… — В это время года здесь особенно хорошо. Давно уже я не посещала такие места силы… — Вивьен шла осторожной поступью по заснеженной дорожке, кутаясь в пальто. Мы пробыли на Монмартре добрую половину дня, вспоминая прошлое и рассказывая нелепые истории из жизни. Погода начала заметно портиться; ветер со снегом срывался в лицо, и ничего нельзя было разглядеть в радиусе десяти метров. Но несмотря на это, здесь, и правда, было хорошо. Теплые воспоминания не позволяли вьюге выбить из нас авантюристский дух. Я чувствовал себя хорошо с Вивьен, и ей тоже несомненно было со мной интересно. Мы были как две потерянные души, блуждающие в настоящем, но так желанно влекомые моментами, оставленными далеко позади. — Места силы? — наконец спросил я, шагая рядом с ней плечом к плечу. — Да. Все, где когда-то мы чувствовали себя счастливыми, можно назвать местом силы. Даже если это место в один момент заставило нас почувствовать слишком много боли. — Звучит как очередная философская мысль, — я усмехнулся, но говорил вполне серьезно. — В душе мы все философы в той или иной степени, — она повернулась ко мне и одарила мягкой улыбкой, придавшей ее лицу молодой свежести. Я понимал, что скоро нам придется попрощаться. Вивьен — всего лишь незнакомка, с которой я по воле случая столкнулся в кафе. Обычно такие встречи проходят бесследно, они дарят нам приятные мгновения, но быстро забываются. А мне не хотелось забывать Вивьен, она всего за каких-то несколько часов стала мне ближе, чем все те, с кем я провел последний десяток лет. Есть такие люди, к которым нас бессознательно тянет как магнитом, они умеют очаровать и сохранить это очарование. Они не позволяют просто отпустить их в шумный мир. Такой была Вивьен, таким был Антуан. — Не надо. Не думайте об этом… — с грустью произнесла она. — О чем? — я слегка замедлил шаг и вопросительно на нее посмотрел. — О расставании, конечно, — Вивьен продолжала идти в том же темпе, зная, что я обязательно догоню ее. Мне стало казаться, что она, правда, знает меня лучше, чем я сам. — О, не смотрите на меня так, — сказала она, когда я снова с ней поравнялся, — я и сама начала об этом думать, когда мы замолчали. Я не хочу расставаться с вами так скоро. Я ждал от нее этих слов, но попытался скрыть свое внутреннее ликование, когда услышал их. Но вот незадача: от Вивьен ничего нельзя было утаить. Мне стоило лишь надеяться, что моя глупая улыбка не будет так заметна в порыве шквалистого ветра. Мы покидали Монмартр с чувством легкой ностальгии, но уже не по прошлому, а по моментам сегодняшнего дня. В мою копилку приятных воспоминаний, связанных с этим местом, добавится еще одно — прогулка с новой знакомой в разбушевавшийся зимний день. Мне казалось, что все это не более, чем живой сон. Солнце сегодня даже не собиралось показываться на небе, из-за этого у меня сложилось впечатление, что все происходящее — это продолжение моего вчерашнего вечера. — Послушайте, раз уж мы пришли сюда, может, посетим картинную галерею, а потом поужинаем где-нибудь недалеко? — Вивьен знала, что я тоже хочу провести здесь, на вершине Франции, еще немного времени. Это предложение звучало, как беспроигрышная попытка выиграть еще пару часов для разговоров и откровений. Я кивнул, потому что уже точно был уверен, что мы не уйдем отсюда до самых сумерек. Художественная галерея так и называлась — Galerie Montmartre — и располагалась рядом с белой базиликой святого сердца. Она не была похожа на привычные музеи искусства с огромными залами и высокими потолками. Нет, здесь нас уже поджидали уютные коридорчики с произведениями современного искусства: яркие постеры, выражающие всеми известные исторические факты через призму нового времени, пародии на картины знаменитых художников и скульптуры за прозрачными стеклами витрин, отражающие злободневные проблемы современной действительности. Мы прошли несколько небольших залов, завороженные таким контрастом искусства разных эпох. Эти вопиющие различия Лувра и галереи Монмартра заставили меня задуматься о восприятии мира людьми с нестандартным видением окружающей среды. Казалось бы, сюжеты и темы одни и те же, но впечатления от них абсолютно непохожи. Мы присели на мягкий персиковый диванчик напротив одной из картин и погрузились каждый в свои мысли, пока другие немногочисленные посетители проходили мимо, с важным видом изучая причудливые статуэтки. — Вы ходили с ним в музей? — спустя непродолжительное время после тишины, нарушаемой только шагами ценителей искусства, поинтересовалась у меня Вивьен. — Где мы только не успели с ним побывать… Мы были даже в главной парижской библиотеке, — я откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза, вновь позволяя образам прошлого затуманить свое сознание. — Как долго вы пробыли вместе в Париже? — Всего неделю. Но мне казалось, что это была целая вечность. — Ох, ну перестаньте же меня мучить. Расскажите наконец, как это было, — возмутилась Вивьен, резко обернувшись на меня, а потом засмеялась. Вернувшись поздно ночью из кабаре «Лидо», мы не собирались ложиться спать. Я был слишком возбужден пережитыми в тот вечер событиями, поэтому вряд ли смог бы сомкнуть глаза. Антон зажег лампочку в коридоре, мы разулись и прошли в зал. Еще когда только приехал сюда, я заметил небольшой беспорядок у него в квартире. Но я быстро полюбил этот хаос, потому что видел в нем его импульсивность и творческую натуру. — Ты голодный? Я совсем забыл тебя покормить. У меня из готового только овощи в холодильнике, — он выглядел очень мило, когда волновался. Движения его становились более быстрыми и нервными, а правая рука постоянно поправляла спадающую на лоб челку. — Можем что-нибудь приготовить. У меня есть все на спагетти. — Я люблю спагетти. — Я хотел добавить: «А еще я люблю тебя», но воздержался. Он распахнул французские окна, ведущие из зала на балкон, и порыв свежего прохладного ветра тут же залетел в комнату. Из-за горячих батарей было немного душно, когда мы вернулись, но влажный воздух с улицы быстро остудил помещение. В квартире пахло медом, корицей и новыми книгами, занимающими целый книжный шкаф. В углу стоял проигрыватель с дисками и виниловыми пластинками, я подошел и взял одну пластику в руки. — Слушаешь Бетховена? — Да, мне нравится классическая музыка. Знаешь эпиграфом к какому произведению послужила вторая соната Бетховена? — спросил Антон из кухни. — Куприн «Гранатовый браслет», Largo Appassionato, — отозвался я, продолжая изучать полку с его любимой музыкой. — Все-то ты знаешь, — усмехнулся он, показываясь в дверном проеме. Он стоял, скрестив руки на груди и оперевшись о дверной косяк. И я готов был поклясться, что это лучше любой скульптуры или картины из всех, что мне доводилось видеть. — У тебя хороший музыкальный вкус. Мирей Матьё, Роллинг Стоунз, Битлз, Дип Перпл… — я глядел на него, выгнув бровь и как бы вопрошая: «Чего еще я о тебе не знаю?». — Прекращай произносить это с таким ужасным акцентом, — мы засмеялись, а потом я продолжил кривлять на русском названия еще парочки популярных групп. Антон снова исчез на кухне, а я оставил в покое диски с пластинками и последовал его примеру. Я удивился тому, что он собирался готовить в темноте, поэтому быстро найдя взглядом выключатель, щелкнул его, и теплый желтый свет загорелся над кухонной панелью. — А мне нравится делать все при свете луны, который отражается от окна, — выдал он, пожав плечами. А потом мы снова рассмеялись. Антон забросил спагетти в кипящую воду и принялся обжаривать фарш в томатной пасте со свежими помидорами. Я следил за каждым его действием, пытаясь запомнить все мелочи, чтобы потом воспроизвести этот вкус, если мне больше никогда не удастся с ним увидеться. Я нарезал овощи на салат, стоя в непозволительной близости рядом с Антоном. Хотя слово «непозволительный» уже, казалось, давно перестало для нас существовать. — Можно я закажу песню? — спросил Антон, мягко касаясь моего локтя. — Какую? — Ты сначала включи проигрыватель, а потом я скажу, какую, — он по-шкоднически набрал из ложки на кончик пальца томатную пасту и мазнул мне по носу. А потом, держа запачканные руки перед собой, наклонился и слизал ее. — Думаю, соус уже готов. Я сполоснул руки в маленькой раковине, промокнул их вафельным полотенцем и пошел в зал настраивать музыку. — Так какую? — крикнул я громче, чтобы он мог услышать меня за шумом готовки. — «Hey you» Pink Floyd, — крикнул он в ответ. И вдруг я понял, понял все. Он хотел, чтобы я услышал его без слов, понял через музыку. Он пытался сказать этим, что нуждается во мне так же, как и я в нем. Пытался спросить, «готов ли я дать ему руку», готов ли остаться здесь с ним. Нам было неважно, сколько мы знакомы и как хорошо знаем друг друга, важно лишь хотим ли мы узнать друг друга. Я хотел, я очень хотел узнать его. Я поставил песню, сделал звук погромче, и в комнате раздалось вступление знакомой мелодии. Я вернулся на кухню и продолжил нарезать салат. Я влюбился в это мгновение, мгновение близости и музыки. Ночь, луна, теплый свет над столешницей и мы вдвоем на маленькой кухне в Париже с видом на Сену. Антон насыпал спагетти в две старые фарфоровые тарелки с цветочным узором, полил их соусом и приправил все это тертым пармезаном. Я закончил свое лучшее кулинарное творение: овощной салат с оливковым маслом и прованскими травами, и мы переместились в зал за маленький столик из кедрового дерева напротив дивана. — Подожди, я забыл самое главное, — сказал он и ушел обратно на кухню, но очень скоро вернулся с бутылкой испанского вина в руках. — Carpe diem — лови момент? — Наслаждайся жизнью, — подытожил он. Мы слушали музыку, ели спагетти bolognese — болоньезе и пили белое вино. Я невольно вспомнил сцену из мультика «Леди и Бродяга», где они поедали одну макаронину на двоих, заканчивая поцелуем. — Можно я тебя поцелую? — еле слышно спросил я. — Сначала я тебя, — и не дожидаясь ответной реакции, он слегка прижался ко мне губами. Он целовал меня нежно, без напора, и мне это нравилось. В его действиях читался отпечаток медленной размеренной жизни во Франции, такой же тягучей, как французский поцелуй. — Ты похож на котенка, которому так и хочется ласки, — Антон сделал пару глотков вина и отставил бокал на стол, поглядывая на мое довольное лицо. Я покраснел. — А я знаю, чего хочется тебе, — я бросил многозначительный взгляд на его топорщащуюся ширинку и накрыл его пах рукой. — Арс, тебе не обязательно это делать, если ты сам не хочешь. Я не хочу, чтобы ты совершал мои ошибки… — Антон немного отстранился, пристально глядя мне в глаза. — Я хочу. Я хочу сделать именно с тобой, — твердо ответил я. Я готов был позволить ему сделать со мной все, что он захочет. И даже больше. Я чувствовал, что между нами не существует границ. Никто не мог помешать мне любить его так, как он заслуживал этого. Он не отвернулся от меня, не бросил в трудную минуту, он стал самым близким мне человеком в этом мире. — Ты точно уверен? Ты в любой момент можешь сказать мне «нет», и я остановлюсь, — Антона удивили мои слова, но он не позволял себе потерять голову. Он старался сделать приятно в первую очередь мне, хотел, чтобы я чувствовал себя комфортно. — Уверен. — Пошли в душ. Мы разделись и залезли в душевую кабину. Не отпускай меня сегодня, не отпускай меня через неделю, когда нам придется расстаться в душном Онфлёре, не отпускай меня никогда… Дождь барабанил крупными каплями по окну в ванной комнате, но нам было плевать на тот дождь на улице. Имел значение только теплый водопад в душе, только капли, стекающие по позвоночнику, только естественная влага тел. Я позволил Антону намылить мне голову лавандовым шампунем и пройтись шершавой мочалкой по спине. Он сжимал мои плечи, как тогда, в арендованном желтом Пежо, нежно гладил пальцами шею, а потом целовал мокрые ключицы. Я не вынесу, если этому настанет конец. Если нам с тобой настанет конец. После душа Антон вытер меня махровым полотенцем, а потом вытерся им сам. Мы переместились в спальню, где располагалась одна двухместная кровать и письменный стол. Кровать, которую нам предстояло делить на двоих целую неделю. Да, я мог только мечтать об этом, поэтому не до конца верил в реальность происходящего. Темные мятые простыни, сбившееся на край одеяло и одна подушка, всего одна. — Ты же понимаешь для чего нам эта подушка? — он посмотрел на меня хитрым взглядом, а затем повалил на мягкую кровать, падая следом за мной. — Тогда прежде чем спать на ней, ее придется хорошенько постирать, — ответил я, уже лежа в его объятиях. — Развратный мальчишка, — заключил он с легким прищуром глаз. Какую роль в нашем дуэте занимал я, а какую он — было совершенно неважно. Было мое тело и его тело — этого уже вполне достаточно. Я хорошо запомнил ту ночь, потому что тогда я позволил Франции проникнуть в мою душу. Я позволил Франции обнимать и целовать себя, позволил ей любить меня. А она в свою очередь открыла для меня удовольствие быть любимым. Ветер октябрьской ночи обдувал наши разгоряченные тела и легонько трепал волосы, прорываясь в нашу спальню через открытое окно. Язык, пальцы, руки, запах пота и мятые простыни — свидетели наших тайных ласк. Моя первая любовь как глупый, незатейливый сюжет романа, после прочтения которого читатель остается недоволен, ожидая от книги хорошего финала; но автор знал заранее, к чему вели самые первые первые строки, и не захотел ничего менять. К такому суждению я пришел уже после случившегося в Париже. — Не уходи, — попросил я, когда Антон начал вставать с кровати, вытирая старой футболкой белые капли в низу живота. — Я хотел еще раз принять душ. Я весь липкий. — Оставь. Оставь все, как есть, — я откинул край покрывала, приглашая его вернуться в свои объятия. Небо уже начало светлеть, близилось утро, а мы пролежали так еще несколько часов: я на его груди, а он на грязной подушке, потому что последнее о чем мы беспокоились — это стирка. — Почему ты раньше никого сюда не звал? — спросил я, ведя указательным пальцем по его ладони. — Это мое личное пространство. Я закрылся здесь от всех после неудачного опыта в отношениях. Эта квартира стала моим укромным местом, где я мог не бояться, что мне сделают больно. — Поделишься? — Он был старше меня на восемнадцать лет. Когда ему было столько же, сколько тебе, я еще даже не родился. Я был просто глупым влюбленным мальчишкой, которому показалось, что на свете есть только один человек, способный восполнить мою недостающую отцовскую любовь. Как же я ошибся… — Антон встал с кровати, вышел на балкон, соединенный с залом, и закурил. — Он делал мне больно. Поэтому я боялся сделать больно тебе. — Мне жаль. — Это уже давно в прошлом. — Эй, может, хотя бы прикроешься? Я не могу сосредоточиться на твоих словах, когда ты такой красивый и голый куришь на балконе. И если тебе интересно, то ты не делаешь мне больно, ну разве что, когда не даешь себя поцеловать, — я накинул простынь на плечи, вышел к нему, беря его под свое крыло, и нежно поцеловал его в губы. — Désolé, nous avons une courte journée de travail aujourd'hui, nous fermons bientôt — простите, у нас сегодня короткий рабочий день, мы скоро закрываемся, — прервал мое повествование голос работника галереи. Мы с Вивьен посмеялись. Мы совсем потерялись во времени, сидя на этом удобном диванчике перед картиной современного сюрреалиста. Я закусил губу и почесал затылок, смущенный тем, что смотритель застал нас в момент самой пикантной истории, пусть он ничего и не понял из того, что я говорил. — Нам пора, нужно подыскать подходящее место для ужина, — Вивьен ободряюще сжала мое плечо и встала. — Но не думайте, что на этом все, я еще не узнала финал этой, судя по всему, печальной истории. Мы вышли из галереи уже в потемках. Снег продолжал сыпать крупными хлопьями, но ветер уже стих. Меня поразила погода во Франции в этом году. Обычно здесь почти не бывает минусовой температуры, а из осадков можно ожидать только дождя или града. Но этой зимой, казалось, погода подстраивалась под мое настроение, под ту бурю эмоций, что мне вновь приходилось испытывать. Мы спустились вниз по запорошенной длинной лестнице и зашли в небольшой ресторан на углу. Людей ожидаемо было мало, все попрятались по своим теплым домам и не желали покидать их в такой снегопад. Возможно, они сейчас также готовили вкусный ужин, стоя на кухне, как мы с Антуаном пятнадцать лет назад. Официант предложил нам столик у окна и оставил меню. — Вы когда-нибудь пробовали перепелку в сладком соусе? Это божественно, — сказала Вивьен, изучая карту меню. — Давно хотел поделиться с вами, меня жутко бесит, что у них в меню нет картинок. Никогда не понимал, что заказываю, — отозвался я, глядя на удивленное выражение лица моей спутницы. — Стоило догадаться, — она улыбнулась. Блюда выбирала Вивьен. Она попросила принести нам телятину в грибном соусе, перепелку и графин глинтвейна. Как же я рад, что повстречался с ней сегодня, иначе прослонялся бы весь день по центру Парижа в одиночестве. Я доверил ей самое сокровенное — мои воспоминания, которые полтора десятка лет томились в моем погребе грусти и сожалений о несбыточных мечтах. Наверно, я сделал это, потому что пытался вернуться по старым следам к той точке, где мне следовало сесть на паром, имеющий совершенно другое направление, нежели то, которое я выбрал. — Чем закончилась та неделя? Вы вернулись в Онфлёр и остались близкими незнакомцами? — Вивьен положила руку на мое запястье и одарила сочувственным взглядом. — Нет. Не совсем. После той ночи, мы проспали целый день, а потом еще несколько часов провалялись в постели. Выбрались из квартиры уже под самые сумерки и пошли завтракать… обедать… или ужинать в кафе «Lumière». Заказали там кофе с круассанами, а потом еще большую пиццу и сидели так до ночи, пока поток посетителей не спал. Потом вернулись обратно в квартиру и смотрели старые французские сериалы по телевизору. На следующий день Антуан пошел в университет за какими-то документами, а я гулял по городу. Как раз-таки в тот день я и увидел впервые Монмартр, а вечером нас пригласили на домашнюю вечеринку его знакомые. Так незаметно и пролетела целая неделя, за просмотром фильмов, прогулками и занятиями любовью. Для меня открылась новая жизнь, я попал в окружение очень умных и красивых людей, которые приняли меня как родного. В субботу вечером мы вернулись на поезде в Онфлёр. Помню, как у меня на глазах наворачивались слезы — настолько сильно мне не хотелось его отпускать обратно одного в этот полюбившийся мне город. Но он все так же продолжал приезжать к нам на выходных, проводил время в кругу моей семьи; мама с Полом до смерти полюбили Антуана… — А как ваша мама отнеслась к вашим отношениям? — уточнила Вивьен, принимаясь за горячую телятину, которую нам уже успели принести. — Она ничего не знала, но думаю, догадывалась. После того, как началось наше с ним общение, я стал более мягким и приветливым, перестал ругаться с ней по любому поводу и наконец начал общаться с Полом, я даже нянчил своего маленького брата. Но все равно я чувствовал, что мне больше нет места в этой семье, я был как дальний родственник, которого они приняли к себе погостить, — ответил я уже более безэмоционально, запивая перепелку глинтвейном. — Так почему же вы не вместе, почему сейчас передо мной вы сидите один, а не в компании Антуана? — Нам было отведено не так много времени, как мне хотелось бы. Наше общение продлилось ровно до начала декабря. Как раз, когда началась зима, мы как обычно встретились в городской библиотеке. Но что-то в нем поменялось. Раньше я мог только позавидовать его бодрому энтузиазму к приключениям. А в то воскресенье он пришел одетый во все черное, на нем лица не было, плечи опущены и синяки под глазами. Я его не узнавал, он всегда был моим лучом света в темном царстве, и я сравнивал его с Катериной из пьесы Островского, а тут вдруг он предстал передо мной совершенно другим человеком. Он сказал, что уезжает. Программа Сорбонны по обмену студентов выбрала его для академической работы по филологии в США. Я не поверил своим ушам. Все не могло так быстро закончиться. У нас была целая жизнь, которая в мгновение ока растворилась у меня на глазах. Мы стояли в темной библиотеке, когда моя надежда на счастье угасала, не оставляя нам ни единого шанса. Я смотрел ему в глаза и не знал, на кого злиться. Горькая слеза покатилась по моей щеке. Он аккуратно стер ее большим пальцем и поцеловал меня в щеку, оставив пылающий след своих губ. Я прошу тебя, умоляю, останься, возьми меня с собой, только не бросай меня вот так, как бездомного щенка на растерзание жестокого мира. Сломай мне все кости и уложи в чемодан, перевези через океан, и мы снова будем вместе, и все снова будет по-старому. Но мы оба понимали, что это невозможно. Тебя ждет прекрасное будущее, а я как-нибудь справлюсь. Напоследок он сказал лишь, что я могу прийти на станцию вокзала и попрощаться в последний раз. Но я не пришел. Я до утра слонялся по городу подавленный и сокрушенный и совсем забыл о времени. Времени для меня больше не существовало. Я опомнился, только когда поезд до Парижа был уже на полпути. В десять утра его самолет улетел в Нью-Йорк. Я упустил последний шанс увидеть его, посмотреть в его чистые зеленые глаза, коснуться рукой его кудрявых волос, просто обнять на прощание. Но я все-таки пришел на станцию, пускай уже и было слишком поздно. Девушка смотритель, заметив меня, спросила мое имя, и когда я ответил ей, она передала мне записку. Он знал, что я приду. Может, не в этот день или даже не в этот год, но приду. Рано или поздно вернусь собирать наше прошлое по осколкам. Прошлое, которое когда-то было самым счастливым настоящим. Судьба разделила нас по разным уголкам земли, чтобы люди не смогли завидовать нашему счастью. В той записке не было извинений или признаний в любви. Там было всего одно предложение — «Откуда к нам пришла зима…». Он помнил, он все помнил и не позволил забыть об этом мне. Пришла зима, и первые морозы ударили не по градуснику за окном, а по нам. Я не мог больше там оставаться. Париж без него — ничто. Онфлёр мне опостылел, да я никогда его и не любил. Я давно понимал, что так и не смог проститься со своей жизнью в городе N, как теперь не могу проститься с Парижем. Меня окружала река с медленным течением, неизвестно куда держащая свой путь. Я помню, как вернулся домой, помню, как менялась погода и дни за окном, но внутри меня все оставалось прежним, неподвижным и неживым. Я не ел, не спал и почти не разговаривал. Я снова стал всего лишь чужаком из страны, овеянной дымкой пугающей неизвестности. Мама с Полом не на шутку испугались за меня, но я ничего не мог поделать с собой, я был разбит. Когда ситуация совсем вышла из-под контроля, они купили мне билет в Россию и отправили меня к бабушке в Санкт-Петербург. Там я и остался. Продолжил учебу, потом нашел работу, и только спустя пять лет решился снова полететь во Францию на день рождения André. Я поборол свой страх и с тех пор стал прилетать сюда каждую зиму, надеясь, что у меня каким-то чудесным образом получится продолжить свою жизнь с того момента, на котором она остановились. Я проводил несколько дней в Онфлёре с семьей, а потом еще неделю в Париже в гордом одиночестве. — Сегодня кстати юбилей, это по счету моя десятая зима во Франции, — подытожил я, глядя, как Вивьен вытирает слезу белой салфеткой. — Простите, я знала, что не сдержусь и заплачу, — я сжал ее руку, давая понять, что все в порядке. — Наверное, в его интерпретации слово «роман» было ни чем иным, как простой интрижкой, не имеющей серьезного продолжения, но имеющей серьезный конец, — я задумчиво поглядел на кружащиеся за окном снежные хлопья и постучал пальцами по кружке с глинтвейном. — Нет, не говорите так. Думаю, ему тоже было очень больно. — Я в этом не сомневаюсь, — с грустью ответил я, понимая, что человек, подаривший другому всего себя, не смог бы забыть теплые руки на своей шее даже после пятнадцати лет разлуки. — Пару лет назад я узнал от нашего общего знакомого, что у Антуана родился сын. И я рад за него, правда рад. Хотя бы одному из нас удалось начать жизнь заново. — Вам нравится Питер? — решила сменить тему Вивьен, не желающая больше выносить моего печального вида. — Вполне. Я часто прогуливаюсь через Неву по Троицкому мосту. — Это же брат близнец Александровского моста. Вы так и не отпустили… — на последнем предложении ее голос сорвался и она снова заплакала. — Мне жаль. Мне так жаль. Я дал ей переварить все услышанное, ни о чем не спрашивая и ничего не добавляя. — Я не хочу прощаться с вами, но я обещала провести сегодняшний вечер с моей дочерью. Она приезжает через два часа и пробудет у меня несколько дней. Скажите, где вы остановились в Париже? — Вивьен была раздосадована столь скорым расставанием, но мы, к сожалению, не могли остаться здесь навечно. — Veryste Hotel. Недалеко от его старой квартиры. Мы поделили счет напополам, и перед тем, как расстаться с Вивьен я задал ей последний вопрос: — Вы ведь теперь писательница? — Да, — призналась она немного шокированная, что я сделал такое открытие. — Как вы догадались? — На витрине книжного магазина рядом с галереей, я увидел ваше фото на обложке романа. Вы напишете про нас историю? — Обязательно, — она наклонилась и горячо поцеловала меня в губы. Я нисколько не смутился, потому что понял ее намерение. Это не она меня целовала, она передавала мне через Антуана тот упущенный поцелуй на железнодорожной станции. — Вы очень скоро увидите, что судьба не такая жестокая, как вам могло показаться. До свидания, — она подмигнула мне и скрылась за дверью ресторана. Я просидел так еще какое-то время, обдумывая события сегодняшнего дня, а потом взял свое пальто и направился в отель. Весь следующий день я не выходил из номера, заказывая еду прямо в постель. Ощущение было такое, что меня снова вывернули наизнанку. Но я несомненно был рад, что хоть с кем-то смог поделиться своей историей, проживая ее заново. Ближе к вечеру я решил немного поработать и так и заснул с ноутбуком на коленях, измученный собственными мыслями. Утром я проснулся, принял душ, оделся и уже собирался выходить, как вдруг ко мне в номер постучала горничная, сообщившая, что ко мне пришел гость. Я обрадовался, что Вивьен не забыла про меня и решила уделить мне еще один день своей жизни. Но я ошибся. — Зима началась много лет назад и не заканчивалась до сегодняшнего дня, — на пороге стоял Антон. Он поджал губы и покачал головой. — Прости меня, за все прости. Я тоже очень сильно скучал. Я встал как вкопанный, не смея сделать ни шагу. Тысячи бессвязных слов, точно рой пчел, носились у меня в голове, никак не желая связываться в предложения. А потом шквал всех эмоций разом обрушился на него. — Почему ты пришел? Ты же знаешь, что я не вынесу пустых разговоров, это сделает только хуже. Как же твоя семья, жена и ребенок? — я говорил быстро и нервно, желая поскорее избавиться от этого обмана зрения. — Это не мой ребенок, именно по этой причине я и развелся, — просто ответил он. Только сейчас я смог наконец-то нормально вздохнуть. Я постарался собрать мысли и разглядеть того, кто стоял передо мной. Это был тот самый Антуан, которого я знал, только немного старше. Небольшая щетина прибавляла ему пару лет, но он был все так же красив, как и пятнадцать лет назад. У него поменялся стиль, теперь он был одет не как француз, а как американец. Но все остальное осталось прежним: голос, манеры, глаза и милая улыбка. — Я даже не знаю тебя настоящего… — выдавил я полушепотом. — Я научился играть на скрипке и стал слушать Земфиру — вот и все из того, что ты обо мне еще не знаешь. А остальное — это пустяки, я расскажу тебе о них, если ты захочешь, — он улыбнулся, а потом сделал шаг вперед и заключил меня в свои объятия. Такие теплые и родные… Я уже и не надеялся, что когда-нибудь смогу его увидеть. Судя по выражению его лица, он тоже. Он нарочно говорил все так просто и невзначай, потому что прощупывал почву между нами. Он боялся, что я не простил его, что все это глупая идея, и нам не стоит возвращаться в прошлое. — Но как ты… Погоди, это ведь Вивьен тебя…? — промычал я ему в шею, потому что он не давал мне выпутаться из своей крепкой хватки. — Ага. Она сразу поняла, о ком ты рассказывал. Мы с ней хорошие друзья, ты знал? — Нет, конечно. Откуда? — И правда, откуда… — он нежно поцеловал меня за ухом, и я почувствовал, как ко мне возвращается жизнь. Он рядом, а значит еще не все потеряно. — И что мы будем делать дальше? — Давай продолжим с того, на чем остановились? Как насчет завтрака в Lumière? А потом, если хочешь, можем заняться любовью.