мальчик, который дружил с русалкой

— Да, окей, вечером у вас в блоке… погоди, я перезвоню через пять сек, — на экране высветился параллельный звонок от тётушки Мин, и Чонсон непонятливо нахмурился, переключая вызов. Она нечасто ему звонила, чаще передавала привет через деда, а тут. — Алло? — Чонсон-а, дедушки больше нет, — прозвучал в трубке её печальный голос, и Чонсона словно придавило бетонной плитой с такой силой, что он осел на пол. Смерть была. И она была болезненной, но едва ли пугающей.       Он не помнил, как собирал в сумки только самое необходимое, а все остальное: пластинки, плакаты, подписанный футбольный мяч раздавал друзьям и продавал за крохотные суммы, лишь бы избавиться как можно скорее, пока в комнате не остались только голые стены, пустой стол и кровать, заправленная общажным постельным бельём. — Ты вернёшься? — Не знаю, Сонхун-а. Не скоро точно, — Чонсон недовольно цыкнул, выдергивая зацепившийся колесиками чемодан через порог. Вот же. — но вы можете приехать на каникулы. — Забились, — Сонхун слабо улыбнулся, закидывая Чонсоновы вещи в багажник и садясь за руль. — Не слишком радикально? Вот так всё бросить и сорваться. Ты даже первый курс не закончил. — Да нет. Закончу потом как-нибудь, диплом никуда не убежит, а я давно не был дома.       Сонхун тяжело выдохнул через нос, многозначительно глянув на Чонсона, прежде чем выехать с парковки, но ничего не сказал. И как минимум за это его можно было назвать хорошим другом. Сонхун никогда не лез к Чонсону с нравоучениями и не пытался его в чем-то переубедить (той татуировки в старшей школе не касается — это и правда был кромешный ужас), а только был рядом, чтобы подстраховать, и уже потом разбирался, прав ли был Чонсон. — Связь-то там есть? Или нам тебе письма с голубями отправлять? — Ой, да прям, есть конечно. Я же не совсем в глуши живу. — Ты никогда и не рассказывал особо. Я помню только, — Сонхун аж несдержанно всхрюкнул и коротко метнулся взглядом к Чонсону, а потом снова вернулся к дороге. — что когда ты только приехал, ты так литературно говорил, потому что стеснялся своего говора. — Всё-ё, закройся! я выйду сейчас, — Чонсон закричал, чтобы перебить ухахатывающегося Сонхуна, закрывая уши руками и сдерживая собственный смех. Это было определенно ужасное время. — Здравствуйте, меня зовут Пак Чонсон, приятно познакомиться, — выдал Сонхун с чопорной интонацией, подергав плечами. Видимо так, в его понимании, вели себя аристократы. — пожалуйста, позаботьтесь обо мне. — Сам-то! «З» как «с» и «в» как «ф»! Я забыл, думаешь? — Так мы поэтому и срослись, я с брекетами и ты как будто «Одинокого журавля» с утра зажевал. Чонсон приложился головой к стеклу и улыбнулся. — Да уж, срослись так точно.       На вокзале Сонхун помог ему достать сумки из багажника и проводил до поезда. С самого знакомства Чонсон редко прощался с Сонхуном надолго. Сонхун постоянно зависал с ним в общаге или звал к себе остаться на каникулах, а сейчас они оба неловко переминались у входа в вагон. Чонсон не знал, что обычно говорят в такой момент на прощание. Сонхун, видимо, тоже. Они нелепо переглянулись и оба прыснули смехом, молчание было и впрямь неловкое. — Стоим друг друга, придурки. Ладно, — Чонсон крепко обнял Сонхуна и похлопал по спине. — Береги себя. — Ты тоже. Набери мне, как сможешь. И не теряйся, Пак Чонсэн, а то я сам приеду. Сонхун улыбнулся и махнул рукой на прощание, прежде чем Чонсон зашёл в поезд.       Всхрапнув, вздрогнув и словно отряхнувшись ото сна, состав тронулся с места. Чонсон покрутил штекер от наушников в гнезде и обмотал вокруг телефона, пытаясь поймать момент, в который они заработают. За окном с платформы уходил Сонхун, и его спина уже потерялась где-то в толпе, когда Чонсон, наконец, перестал мучить бедные проводки и принялся нервно крутить на запястье браслет Чонвона. Нитка уже распушилась в некоторых местах, но камушки, облизанные до ровных кружков до сих пор пускали по сердцу Чонсона солнечных зайчиков.       Дорога предстояла унылая, долгая и какая-то скорбная. В такие моменты принято глубоко думать о своей жизни, пером писать дневники под слабой свечкой на столике, но Чонсон хотел бы просто не. Не думать ни о чем вообще. Даже не смотреть на диафильм проплывающих мимо пейзажей. Ему хотелось бы вообще не быть в принципе. Больше нигде и никогда. Чонсон не знал, что делать, когда вернётся домой. Ждет ли его теперь хоть кто-то? Нужен ли он там хоть кому-то? Его дом наверняка так и стоит у моря, как и всегда. Но уже пустой. И ждёт. Чего-то, кого-то. Чонсона.       Поезд остановился на маленькой старенькой станции. Отсюда только пешком до деревни. Автобусов здесь отродясь не было, а попутки — та ещё редкость. Прямо как русалки. Но Чонсону повезло. Старый автомобиль чихнул и остановился на обочине. — Парень, тебе куда? — В деревню прямо по дороге. — Садись, подброшу. Туда же еду. Похоже, встречать редкости на своём пути — чонсонова судьба. Он никому не сказал, что вернётся. Хотя Чонсон погано помнил тот день, когда тётушка Мин ему звонила. Может быть и обмолвился с кем-то. — Чонсон-а, неужели это ты? — тётушка вылетела со своего огорода и на радостях кинулась обниматься. — Почему не сказал? — Да как-то… забыл, — он слабо улыбнулся, когда тётушка на него взглянула. — Ох, молодёжь. Что ж с вами делать. Пойдём тогда, я тебе дом покажу. Приглядываю за ним вместо твоего деда. Дворик и правда выглядел аккуратно, будто за ним следили с любовью. Чонсон подошёл к двери, остановился на пороге и сковырнул ногтем облупившуюся на досках белую краску. Тётушка Мин оглянулась на него и махнула рукой. — Дед твой всё порывался покрасить, сам, всё сам! А я ему и говорю: «куда, старый пень, лезешь, » — суставы-то уж не те, сам понимаешь, — «Хисына вон попросил бы хоть, или Чонсону позвони, приедет когда сможет, да сделает.» Нет, говорит, я сам! А Чонсон пусть учится у себя в Пусане, не беспокоится за старика. Пусан, да Пусан в голове, представляешь?       Чонсон слушал и слушал, а в его сердце разливалось обжигающее тепло. Он любил. Любил этот дом, любил дедушку, любил эту облупившуюся краску, любил тётушку Мин, и так жутко скучал. Чонсон думал, что всё в этой деревне замерло, как только он уехал, и всё обязательно заживёт снова, как только он вернётся, но и дом, и дедушка, и облупившаяся краска, и тётушка Мин существовали дальше и без Чонсона. Когда он уезжал, краска была голубой. — Спасибо, — Чонсон по-детски шмыгнул носом, так и стоя рядом с белой, всей исцарапанной временем стеной. Он не знал, за что благодарил тётушку Мин, но слова вырвались сами. — Ты чего тут удумал? Ну-ка, прекращай это мне, — она подошла и прижала голову Чонсона к своей широкой тёплой груди. Она успокаивающе гладила его по волосам и вздохнула. — Чонсон-а, Чонсон-а, слезами тут уже, понимаешь, не поможешь и не вернешь. Ну и кому лучше-то от этого станет, скажи? Ему дальше жить надо, а он ломанулся к нам в глушь. Вот ведь дурной, прямо как дед. — Дедушка этот дом строил. Он хотел, чтобы он стоял и после него, — Чонсон сдавленно бубнил в складки её цветастого платья и тихо хлюпал носом. — и чтобы я сюда вернулся. — Знаю я, дорогой, — она мягко провела по его голове и обняла покрепче. — Но что ты, думаешь, не сладили б мы всей деревней с одним каким-то домиком?       Тётушка Мин улыбалась, не осуждала, только недовольно причитала для вида, такой уж был у неё нрав: своими хлесткими, но правильными словами она показывала всю свою глубокую заботу. Родных детей она давно вырастила, а Чонсон, соседский мальчишка и внук её подруги, был для неё почти как ещё один сын. — Я так скучал. — Я тоже, Чонсон-а, — тётушка Мин отстранила его от себя за плечи и серьёзно нахмурилась. — Всё, давай, соберись, а то расклеился тут, сопли бахромой. Тебя б дед увидел, знаешь, что б сказал? А Чонсон знал, и поэтому слабо улыбнулся, вытирая глаза большим пальцем: — Чем жить да век плакать, лучше спеть да умереть, — у деда будто бы к любой ситуации была своя присказка или поговорка, чтобы успокоить и поднять настроение, и Чонсон как-то неожиданно запомнил их все. Но эта фраза была у деда любимой. Чонсон никогда не видел его грустным, а уж тем более плачущим, потому что дед был уверен, что от слёз никому не делается лучше, а поэтому к чему их проливать, и частенько говорил так маленькому Чонсону, когда тот вот-вот собирался заплакать. Воспоминание тёплым молоком с мёдом разлилось в груди, и Чонсон улыбнулся чуть живее. — Вот-вот. Пойдём-ка, я тебе всё покажу.       Дом как будто бы ничуть не изменился, только все вокруг стало немного меньше. Или наоборот Чонсон — больше. Даже его комната почти не изменилась. Те же бледные занавески, светлые голубоватые стены, даже выцветшие от времени чонсоновы плакаты, которые он оставил перед отъездом в городскую старшую школу. Только дедушка поставил кровать побольше. Ждал. А Чонсон всё не приезжал. Он шмыгнул носом и присел на кровать, задвинув под неё сумку. В большом городе Чонсон никогда не чувствовал себя, как дома. Всё было слишком шумным, быстрым и как будто неживым. Но сейчас ему снова стало так спокойно. Когда Чонсон вернулся на кухню, тётушка Мин поставила перед ним кружку чая на стол и отошла к стене, к которой была прибита небольшая рамка со старой фотографией Чонсона вместе с бабушкой и дедушкой. — Знаешь, Чонсон-а, вот сейчас не пойми неправильно, я не нагоняю тоски, ты меня знаешь, но он по ней очень скучал. Так что не держись и не убивайся. Значит так было нужно, слышишь? Чонсон ничего не ответил, только посмотрел на тётушку, которая постарела не на три или четыре года с их последней встречи, а на целых десять. Ей тоже было больно, как бы она не пыталась это скрыть. Они долго сидели на кухне, разговаривая по душам о прошлом и настоящем, вспоминали дедушку и бабушку Чонсона, его детство и то время, когда его не было дома. Тётушка Мин ушла через пару часов, и Чонсон уверен, на её душе стало немного легче. Он вспомнил ещё об одном человеке, по которому безумно скучал. Или… не совсем человеке. Чонсон несся на причал так, словно от этого прямо сейчас зависит его жизнь, не замечая под ногами камни, ямы и ухабы. — Чонвон! Чонвон! Чонвон? — он кричал настолько громко, насколько мог. Чонсон не знал, придёт ли Чонвон, но это будет помогало вылить всё, что Чонсон не мог показать ни перед тетушкой Мин, ни перед соседями с их скорбными сочувствующими лицами. Никто не появился ни через пять минут. Чонсон позвал ещё раз: — Чонвон! Ни через десять. — Чонвон, пожалуйста? Ни даже через час. У Чонсона першило в горле. Он лежал на причале, раскинув руки в разные стороны. Русалки слушают сердцем. — Чонвон, я поступил подло тогда, когда исчез и ничего тебе не сказал, ты имеешь право на меня злиться, — Чонсон не был уверен, услышит ли его Чонвон, но эти чувства доедали его с самого отъезда. — можешь меня послать, хоть утопить, но я так скучал, клянусь. И мне было так стыдно. Чонвон, мне так плохо сейчас. Просто дай увидеть тебя еще раз. И, может, попробовать начать всё сначала? Чонсон как-то совсем жалко шмыгнул носом. — Ты тут своими орами всё дно перебудил. Чонсон тут же подскочил и обернулся на раздавшийся голос. Это точно был Чонвон. Подросший за эти несколько лет, недовольный, но совершенно прекрасный. Если люди бывают поцелованы солнцем: все их тела усыпаны солнцевыми горячими поцелуями, то Чонвон определенно любимец луны: на него кто-то щедро просыпал звезды, переливающиеся в темноте. Его плечи, шея и щеки с кончиками ушей бледно горят маленькими-маленькими точками-светлячками. И он здесь. — Чонвон… — Ты вернулся. — Да, я наконец-то вернулся.