Where the Streets Have No Name

В ночь перед тем, как он решил покончить с собой, я увидел его во сне. Я видел его и прежде – при дневном свете, когда он задерживался после занятий в классе, куда я приходил, чтобы убраться. Я занимаюсь этим большую часть своего времени: мою полы, перетряхиваю постели, налаживаю оборудование в актовом зале, присматриваю за садом, - всё, что угодно. Но в оставшиеся несколько часов вечера или ночи я учусь музыке. Как и парень из моего сна, который, должно быть, в эту минуту уже опустошает свою аптечку: в ней он найдет драже от кашля и слабенькое обезболивающее; нашатырный спирт и упаковку флуоксетина. Мы находимся сейчас в музыкальном колледже в центре Лондона, куда талантливые ребята съезжаются со всей страны. Ну, это так, чтобы вы знали место, где сегодня совершенно точно не случится никаких самоубийств. Комната 312. Когда я поднимаюсь на третий этаж и нахожу нужную дверь, парень за ней как раз думает, чего бы ему наглотаться. Он думает, что, возможно, действеннее будет выпить немного средства для чистки унитаза, но его пугает боль. Он не настолько тупой, чтобы не понимать, что щелочью ему разъест половину внутренних органов, выжжет все слизистые – едва ли это приятно, но он настолько глупый, чтобы задумываться о смерти потому, что над ним периодически потешаются/издеваются парни с отделения хореографии. Там, за стенкой – придурок, из-за которого я не спал ночь; из-за которого я не могу вернуться к себе в комнату и подготовиться к завтрашним занятиям; из-за которого я снова превращаюсь в кого-то вроде мессии. Я мог бы оставить его: развернуться и уйти, но серьёзно, Гарри Стайлс не должен умереть сегодня ночью – поэтому я здесь. Когда я стучу в дверь, мальчик что-то роняет – что-то тяжелое. (Я знаю, что он один в комнате и ужасно напуган – убить себя не так легко, знаете ли, особенно когда ты приходишь к этому решению осознанно, не под сиюминутным впечатлением; ему нужен кто-то для того, чтобы либо самую малость подтолкнуть, либо оттащить от края. И надавать по заднице – да, это обязательно). Пока он решает подходить к двери или нет, а в его случае это равносильно «быть или не быть», я думаю о всех этих скучающих мальчиках-девочках, готовых вскрываться из-за плохих оценок в школе, неудач с бой-/герлфрендами, насмешек одноклассников, невозможности покупки нового iPhone. - Кто там? – тихий голос. О, спасибо. - Мы можем поговорить? – спрашиваю. Я говорю: - Меня зовут Лиам. Мы встречаемся иногда в школьных коридорах. За дверью – тишина. Я отсчитываю про себя до пяти, замок щелкает, и в коридор выглядывает кудрявый парень. Он говорит: - Привет. Я говорю, что у меня не так много времени, но то, что он собирается с собой сделать – это глупо. Я говорю ему всё, как есть, потому что я не знаю Гарри настолько, чтобы быть уверенным, что после нашего разговора он не пойдёт и не сиганет с крыши. Это было бы эпично – и Луи Томлинсон дважды бы подумал прежде чем в следующий раз задирать чувствительных к обидным словам мальчиков. Он бы подумал, потешаться ли над человеком, который нравится, чтобы привлечь к себе его внимание, или, не знаю, сделать что-то более умное. Это не колледж, а детский сад. И я не могу серьёзно относиться к желаниям этих людей умереть (на прошлой неделе я видел во сне Хлою Саммерс, которая завалила несколько контрольных работ; вместо того, чтобы сесть за учебники, эта девица собиралась вешаться – мне понадобилось двенадцать минут разговора с ней (ага, я засекал время), чтобы она отказалась от мысли убить себя и поспешила на кухню – варить какао). В детстве я видел иные сны. Я вижу их и сейчас. В них самолеты падают (отказывают двигатели где-нибудь над Атлантическим океаном), поезда сходят с рельсов, пьяные водители садятся за руль, чтобы целые семьи лишались жизней – в них люди умирают, и я ничего не могу с этим поделать. Что вы ответите парню, который возникнет на пороге вашего дома поздно вечером и скажет вам сдать билеты на такой-то – такой-то рейс, потому что, видите ли, произойдет авиакатастрофа? В лучшем случае – отправите его к психиатру. В худшем, я не знаю, позвоните в полицию, и на паренька, читай: на меня, повесят обвинения во всех террористических актах за последние несколько лет. Когда ты видишь чью-то смерть раз в три-четыре дня, ты становишься немного более равнодушным к людям. И с этим практически ничего не поделать. Гарри смотрит на меня – у него воспаленные глаза, как будто он долго тер их или плескал в лицо холодной водой. Он спрашивает: - Как ты узнал? - Неважно, - отвечаю. И Гарри продолжает пялиться на меня всё с тем же нечитаемым выражением. Я говорю: - Томлинсон – придурок, но то, что он делает или говорит тебе – в этом нет зла. Гарри трясет головой. Он усмехается и расстегивает рубашку: его тело всё в фиолетовых кровоподтеках. Блять. Я не могу говорить за Луи – это просто нелепо. - Можно мне зайти? – спрашиваю, и Гарри отступает на шаг, освобождая для меня дверной проем. Его комната – очень чистая и, возможно, мне не придется завтра утром здесь пылесосить. В кресле я замечаю кожаный футляр: Гарри – скрипач, иногда я слышу, как он играет в актовом зале или в репетиционных классах, почти всегда в эти минуты на его губах дрожит улыбка. Парню неуютно рядом со мной: ну, да, ты собираешься убить себя, а тут я – ангел во плоти. - Хочешь поговорить? – спрашиваю; у Стайлса дрожат руки, и он никак не может скрутить крышку с бутылки. Я отбираю у него воду и возвращаю через секунду, чтобы Гарри сделал несколько глотков. - Спасибо, - он вытирает рот рукавом. – Этот мудак тебя подослал? Он смеется: - Откуда ты вообще взялся? Гарри сбивается, когда перехватывает мой взгляд (ему рассказать о пестиках и тычинках?) и говорит: - Извини. Я пожимаю плечами: - Ничего, - и вспоминаю, как Хлоя Саммерс полезла ко мне целоваться, когда желание вздернуться сошло на нет. Стайлс говорит: - Я не собирался на самом деле убивать себя. И я спрашиваю: - Неужели? Зря что ли мне снился этот кудрявый засранец, наглотавшийся таблеток? Гарри закрывает лицо руками и садится на кровать. Он говорит: - Иногда всё это просто слишком сложно выносить, понимаешь? И я отвечаю, что нет, не понимаю. Я должен был пойти и утопиться после первого же пророческого сновидения, исходя из его логики. В ту же минуту, как увидел репортаж по центральному телевидению, где говорилось о смерти двухсот тринадцати человек, которых я уже видел – всех и каждого – за закрытыми глазами. Я спрашиваю: - Ты имеешь хоть малейшее представление о том, какую боль мог причинить любящим тебя людям? Я спрашиваю: - Ты подумал о родителях, о сестре, о своих друзьях? И о Луи Томлинсоне – этого я на самом деле не говорю. Конечно же, он не подумал. Гарри забирается на кровать с ногами – они чистые, я надеюсь – и говорит: - Что мне делать, Лиам? Это – побочный эффект. Люди, которых я спас, они все почему-то думают, что я могу избавить их от проблем, ну, от тех, из-за которых они решили пополнить ряды отверженных церковью. Гарри продолжает: - Что мне сделать, чтобы Томлинсон, наконец, оставил меня в покое? Быть немного менее сексуальным, я полагаю. Я сажусь рядом со Стайлсом и спрашиваю: - С чего всё началось, ты помнишь? И Гарри говорит, что у него есть друг здесь. Его зовут Найл Хоран. Они очень близки – ничего такого, но они действительно много времени проводят вместе. - Томлинсон выдумал себе, что мы геи, - Гарри вздыхает, - ну, и, очевидно, у него нетерпимость к сексуальным меньшинствам. Я говорю: - Ты пробовал поговорить с ним? Я имею в виду – нормально, без оскорблений? Гарри смотрит на меня широко открытыми глазами – теперь он считает меня ещё большим психом, наверное. - Нет, - отвечает кудрявый, наконец. - Просто подумай над этим, хорошо? – прошу я, и Стайлс кивает. (Я уверен, ради того, чтобы отделаться от меня скорее и смыть таблетки в унитаз, может быть, оставив себе горсть прозака для совсем уж критических случаев). Мне, возможно, придется вставить Томлинсону мозги на место – но я не знаю, имею ли на это право. Я спрашиваю у Гарри, в порядке ли он. Я говорю, что мне вставать через пять часов – утром я должен встретить нового ученика, и Стайлс спрашивает: - Почему ты работаешь здесь? И я усмехаюсь – ответ очевиден: - Чтобы учиться здесь. И спасать придурков вроде него, способных найти в каждом дне несколько причин для самоубийства, когда нужно видеть причины для того, чтобы жить. *** Мистер Миллер – Зак, так он просит его называть – говорит, что новый ученик – это пополнение для его вокальной группы. Я отвечаю что-то не очень воодушевленное: «здорово» или «круто». Сегодня ночью мне ничего не снилось, и это в какой-то степени радует, но я всё равно чувствую усталость и тревогу, которая рассеется только тогда, когда я увижу Стайлса на завтраке – живого. Когда с улицы доносится гудок такси, я выпрямляюсь в кресле. Зак ушёл минут пятнадцать назад, сказав, чтобы ему необходимо выпить кофе и, возможно, выкурить сигаретку перед утренними занятиями (он всегда относился ко мне, как к своему старому приятелю, тогда как я был его учеником). Он сказал: - Покажи этому парню – его зовут Зейн, кстати, неплохое имя, а? – его комнату и отведи ко мне в кабинет, - и улыбнулся: – Ты слишком много работаешь, Лиам. Поэтому сейчас я не сижу в поезде, уносящем меня на другой конец страны. Входная дверь открывается, и в холл заваливается парень с рюкзаком и несколькими сумками. Он выглядит помятым с дороги. Я подхожу к нему, говорю: - Привет, я Лиам Пейн, - и протягиваю руку, чтобы он передал мне одну из сумок, но он пожимает мою ладонь и улыбается. Приветствие затягивается - у этого парня холодные пальцы. - Я хотел помочь тебе с вещами, - объясняю. - О, - удивляется тот и разжимает пальцы, тряхнув головой, - извини. Я Зейн Малик. - Ничего, - я улыбаюсь: странно, но я ощущаю какую-то враждебность к этому парню. Странно потому, что обычно я остаюсь ко всем/всему нейтральным. Каждый из встреченных мной людей – неважно, нравится он мне или нет – может умереть в моем следующем сне. И я не всегда могу что-то сделать с этим. - Какая у тебя комната? – спрашиваю я, когда мы поднимаемся по лестнице. Коридоры пусты – слишком рано даже для жаворонков, они выползают из комнат ближе к девяти, а сейчас только несколько минут восьмого. Зейн роется в карманах куртки и достает смятое приглашение. Он ищет нужную строчку в письме и отвечает: - Двести шестнадцать. Через дверь от моей. - Иди за мной, - говорю. Пока я веду его в комнату, Зейн заглядывает в некоторые классы, и лицо его приобретает всё более восторженное выражение. - Должно быть, это потрясающе – учиться здесь, - говорит он, когда мы останавливаемся. - Да, - я открываю дверь в комнату и пропускаю его вперед. – Мистер Миллер – директор школы – просил, чтобы ты заглянул к нему до завтрака, ну и, ты знаешь, до того, как начнутся занятия. - Хорошо, - Зейн внимательно смотрит на меня. – Ты не покажешь, где тут можно принять душ? - О, конечно, - спохватываюсь я. – На каждом этаже есть ванная. Я тяну его в коридор и указываю на дверь между моей комнатой и комнатой Сары Эббот: - Наша вот здесь. - Спасибо, - говорит Зейн; я удерживаю его за рукав куртки, и он спрашивает: - Ты что-то вроде няньки для всех нас? Он строит умильную рожицу, и я смеюсь – слишком много веселья в одно утро. - Почти, - отвечаю. – Но моя работа заключается не только в том, чтобы присматривать за студентами. И отводить их от края. - Так ты правда работаешь здесь? – тянет Зейн, и я слышу в его голосе нотки, которые мне совсем не нравятся. - Какие-то проблемы с этим? – спрашиваю. - Нет, - парень скрещивает руки на груди, когда я, наконец, выпускаю рукав его куртки из пальцев. – Никаких проблем. Да, в жизнях таких, как он, в принципе не существует проблем. - Замечательно, - сухо отвечаю я. – Кабинет директора на первом этаже. - Ты не покажешь? – его искренне удивляет резкая смена моего настроения – он больше не улыбается. - Ну, когда я в последний раз проверял, в мои обязанности не входило быть экскурсоводом для новеньких. Для очень симпатичных новеньких. Для не оставляющих меня нейтральным (равнодушным) новеньких. Для новеньких, от которых лучше держаться на расстоянии. - Ясно, - Зейн едва заметно морщится. – Ну, спасибо что ли, что потратил на меня свое время. И я чувствую себя виноватым, потому что обычно я мил с людьми, я имею в виду, даже с теми из них, кого мне не надо вытаскивать из могилы. - Пожалуйста. Мы стоим посреди коридора и смотрим друг на друга. Мы стоим посреди коридора, и я думаю о том, проснулся ли сегодня Гарри Стайлс. Мы стоим посреди коридора, и Зейн разглядывает моё лицо, наверное, с почти тем же любопытством, что я его. - Мы раньше нигде не встречались? – спрашивает, и я вздрагиваю, потому что потерял счет тому времени, что мы стояли в тишине. У моего друга – единственного друга, который знал о моих снах, были точь-в-точь такие же глаза – золотисто-карие, смеющиеся. Я хочу сказать, что да, они были такими, пока Джейк не утонул на озере, а я не увидел этого, находясь в тысяче километров от него. Я не завожу друзей/приятелей/девушек/парней, потому что мой удел – это спасение тех, к кому я не имею отношения; чья смерть в случае неудачи не убьёт меня. Так что да – странные сны, игра на гитаре, уборка и мастурбация – это кусочки паззла моей жизни. - Нет, - отвечаю. И Зейн говорит, что да, наверное, он бы меня запомнил. Я отвожу его к Заку только потому, что не хочу больше оставаться с Маликом наедине. За завтраком я сажусь отдельно ото всех и ковыряюсь в тарелке с кашей, ненавидя овсянку больше прежнего. - Тут не занято? – Гарри Стайлс с подносом останавливается возле моего стола. Спасибо, что не застрелился, парень. У Зака в ящике письменного стола есть револьвер, кстати говоря. Я говорю: - Садись, - и вот уже Гарри жует яблоко напротив меня. Он спрашивает: - Что ты обычно делаешь, когда у тебя нет занятий? И я рассказываю об уборке/саде/заполнении всяких глупых бланков. Гарри говорит: - Помощь нужна? – и поясняет: - У меня сегодня свободный день. Я пожимаю плечами. Стайлс не отстает – в прямом смысле этого слова. В конце дня, когда мы заваливаемся ко мне в комнату (после десяти или около того вымытых классов, пяти замененных лампочек и отскабливания жвачки из-под парт), он усаживается на пол и говорит: - Что будем делать теперь? - Не знаю, как ты, - встряхиваю одеяло, - но я собираюсь немного позаниматься и лечь спать. Гарри оживляется: - Сыграй мне что-нибудь из своего? – он поднимается и берет в руки мою гитару. Это какое-то наказание. Я говорю, что нет ещё ничего законченного, что мне было бы не стыдно играть для кого-то, и Гарри надувается. - Ты говорил с Томлинсоном? – спрашиваю; Гарри делает вид, что его очень интересуют мои книги. - Гарри? – зову. – Ты таскался за мной весь день, чтобы ненароком не столкнуться с Луи, не оказаться с ним один на один? Стайлс бормочет что-то. - Я не могу, ясно? – говорит он, наконец. – Что я ему скажу? Эй, сладкий, мне не нравится быть твоей грушей для битья, давай выберем для нас другие роли? Звучит неплохо. - Я надоел тебе? – спрашивает. - Нет, конечно. Да. Гарри вздыхает. Он говорит: - Ладно, наверное, мне тоже пора спать, - и улыбается – немного скованно, будто думает, что я, правда, могу его послать. – Спокойной ночи, Лиам. - Спокойной ночи, Гарри. Когда дверь за Стайлсом закрывается, я добавляю: - И не делай больше глупостей. Если бы я мог, я бы больше никогда не закрывал глаза. *** Этой ночью мне снится Зейн Малик.