Where the Streets Have No Name

Этой ночью мне снится Зейн Малик, но за закрытыми глазами я не вижу его смерть. Я вижу нас. И это кажется почти ненормальным – наблюдать во снах за чем-то/кем-то помимо смерти и уносимых ею жизней; почти пугающим – видеть чье-то лицо так близко к своему (каждую черту, упавшую на щеку ресницу, родинки) и ожидать, что сейчас, вот-вот, в следующую секунду, этот кто-то свалится к твоим ногам, и всё, что останется – присесть рядом, чтобы разглядеть полуулыбку на губах и немного удивленное выражение карих глаз – смерть всегда приходит неожиданно, она не спрашивает твоего разрешения; ей нет дела до планов, которые ты строил, до слов, которых ты не сказал, до людей, которых ты любил и которые любили тебя. И я жду её в своем сне, потому что иначе быть не может, но то, что происходит – Зейн наклоняется, так что его лицо становится ещё ближе (хотя, спрашивается, куда уж ближе) и целует меня. И мои губы не пропитаны ядом – никто не дергается в предсмертных конвульсиях, не сучит ногами по полу и не прокручивает в голове слова написанной/ненаписанной эпитафии – Зейн касается моих губ своими, и всё, что я чувствую – тепло его дыхания и стремительно ускоряющийся пульс, лихорадочно бьющееся под моими ладонями сердце. Когда я просыпаюсь (улыбаясь, как дурак, на самом деле) на часах 5:43 утра, и впервые за долгое время мне не нужно бежать и спасать кого-то – это выбивает из привычной колеи и пугает так, как нормального человека должны были бы пугать мои обычные сновидения. И я знаю, что видение сегодняшней моей ночи – это то, что снится подросткам по всему миру (я имею в виду не поцелуи с Зейном Маликом, а поцелуи с кем-то в принципе), но я-то, черт побери, особенный – мне подавай крушение лайнера или самолета, сход лавины или цунами где-нибудь в районе Гавайских островов. И я уже не знаю, что лучше, правда: разница в том, что я понятия не имею, что делать вот с такими (не «мокрыми», но кто их знает, какими они станут со временем) снами – просто забыть? Встаю, натягиваю штаны и выхожу из комнаты. Мне нужно проветриться и, возможно, подумать, а не пялиться в потолок, на котором в полумраке ни черта не разглядишь всё равно. С третьего этажа есть выход на крышу колледжа – идеальное место для самоубийства, как по мне, ну, или для меланхолии. Когда я поднимаюсь наверх, солнце уже встаёт, и окрестности/улочки Лондона окрашиваются в золотисто-розовые цвета. У парапета кто-то сидит, и я останавливаюсь, почти что прячась за выступом вытяжной трубы. «О, ты должно быть шутишь?» - думаю, разглядывая парня. Зейн сидит, прислонившись спиной к стене. На нём – темно-синие джинсы и черная футболка; в ушах – наушники, и он, кажется, что-то тихо напевает себе под нос. Если напрячь слух, то можно услышать его голос: «Now I never, never get to clean up the mess I made, and it hunts me every time I close my eyes»*, и я улыбаюсь, когда узнаю знакомые строчки. Зейн вытягивает ноту, прикрыв глаза, и его лицо такое умиротворенное в этот момент (счастливое), что я впервые в жизни радуюсь своему сновидению – не хочу видеть, как он умирает – неважно, как, я просто не хочу этой картинки перед глазами. - Лиам? – я вздрагиваю; попался. - Эм, привет, - Зейн поднимается на ноги и смотрит на меня – один наушник болтается в воздухе, раскачиваясь из стороны в сторону, подобно маятнику. Он спрашивает: - Давно ты здесь? – и, наверное, у меня нет причин врать ему. Я говорю: - Минут пять, - и продолжаю: - Не хотел тебя прерывать. И, ты знаешь, это было здорово. Зейн смущенно качает головой, затем смотрит на меня. - Я занял твоё секретное место, не так ли? – спрашивает, и я понимаю, что глупо, наверное, и дальше стоять в тени, как, не знаю, какой-то супер-герой. Тебя вычислили, приятель. - Я иногда прихожу сюда, чтобы подумать, - признаюсь, подходя к Зейну. Он пожимает плечами и говорит: - Извини, - присаживается на поребрик. – Я не знал. И я отвечаю, что ничего страшного, когда я проверял в последний раз, крыша всё ещё была местом общественным. - И что за мысли привели тебя наверх в этот раз? – он внимательно смотрит на меня, и я стараюсь не вспоминать этих глаз так близко к моим, что перехватывало дыхание. Это опасно – думать так о человеке, которому, возможно, в следующем моем сновидении чем-нибудь размозжит голову. Я говорю: - Обычные, - и он недоверчиво вздергивает брови. – Бессонница – вот и всё. Зейн крутит в пальцах свободный наушник. Он мне не поверил – это очевидно, но и дальше спрашивать не решился, и это правильно, да? Я имею в виду, что ему лучше не быть моим другом или, о, пожалуйста, не думай об этом, Лиам; потому что все близкие мне люди неизбежно оказываются за оградой погоста, либо отправляются в сумасшедший дом, как мой отец. Есть всего два исключения из этого правила – это мама и сестра, но и их лица я однажды могу увидеть, закрыв глаза. Они не бессмертны. Мы молчим, но тишина не кажется давящей, во всяком случае для меня. Внизу – просыпается город, начинается новый день, и, пожалуй, лучшим для всех вариантом будет проигнорировать этот сон. - Держи, - Зейн протягивает мне наушник и поясняет, улыбаясь: - Над чем бы ты там сейчас не думал – просто отпусти это. Позволь жизни идти своим чередом. Ну и да, я подумал, что хорошая музыка тебе поможет. Он смотрит на меня, дожидаясь какого-то ответа, но мне, правда, нечего сказать. Вот почему: обычно я прихожу к людям, чтобы косвенно помочь с решением их проблем (для начала требуется, чтобы они продолжили дышать), и я знаю точно, что им нужно услышать/что я должен сказать, чтобы успокоить их. Но в ответ никто не спрашивает меня о том, что я чувствую. Я тот, кто приходит незаметно и точно так же уходит – мои мысли/эмоции/переживания остаются за кадром для тех, кого я спасаю. Возможно, мне стоит придумать себе костюм и стать кем-то вроде Бэтмена. Этакий Бэтмен человеческих душ. И сейчас, когда Зейн говорит обо мне, я теряюсь с ответом, но я беру наушник из его пальцев. Я говорю: - Спасибо, - и эта благодарность – она больше, чем просто какое-то слово для меня, хотя, вероятно, Зейн этого не понимает. - Обращайся, - он усмехается и, включая плеер, добавляет: - В любое время, хорошо? И я киваю, вслушиваясь в голос Бруно Марса, доносящийся из наушника, но на самом деле я думаю, что никогда (никогда больше, правда) этого не сделаю. *** Мои предобеденные работы на сегодня (помимо учебных классов) – это уборка в хореографическом зале, и я прихожу туда, когда до окончания репетиции остаётся несколько минут. Со мной – ведро воды, швабра и несколько чистящих средств (на любой вкус, выбирай, что больше нравится), но я не тороплюсь приступать к натиранию полов, потому что здесь – среди четырнадцати человек – есть парень, с которым мне нужно поговорить для начала. Когда класс заканчивает выступление и какая-то белокурая девушка выключает музыку, я поднимаюсь со скамейки и подхожу к Луи Томлинсону. Он смеется и что-то шумно рассказывает одному из своих дружков, когда я окликаю его. - Томлинсон! – зову, и он оборачивается, вытирая пот со лба ладонью. – Поговорим? Луи недоуменно оглядывается на своего друга – тот скалится, у него желтоватые, будто несколько дней нечищеные зубы – мерзость. - Я тебя знаю? – спрашивает Луи, подходя ко мне. Он осматривает мои растянутые на коленях джинсы и выцветшую майку (ну, у меня не так уж много хороших вещей, чтобы надевать их как спецодежду) и сам же отвечает на свой вопрос: - Нет, думаю нет, - усмехается. – Чего тебе? Я улыбаюсь – он и не догадывается, что чуть было не произошло позапрошлой ночью. Я говорю: - Ты не знаешь меня, но знаешь Гарри Стайлса, так? И Луи, хмурясь, кивает. - Допустим, - отвечает он. – И что с того? Он смотрит на меня и внезапно широко улыбается. Он говорит: - Ты его новый дружок что ли? И, если честно, его голос звучит не так издевательски, как бы Луи хотелось. - Не заставляй меня считать тебя ещё большим придурком, хорошо? – я делаю паузу: - Гарри пытался покончить с собой прошлой ночью. - Что? Я не даю ему вставить слова – у меня, правда, нет на это времени, я просто хочу, чтобы он понял, что ему нужно либо отстать от Стайлса, либо привлекать к себе его внимание какими-то иными способами. В общем, не сводить его в могилу, желая при этом трахнуть. - Тебе назвать человека, который стал этому причиной, или ты сам догадаешься? – спрашиваю, наблюдая за сменой выражений на лице Луи – он опускает голову и сжимает кулаки. - Нет, - тихо отвечает. И я говорю, мол, хорошо, раз с этим мы разобрались, то, может быть, ему стоит перестать вести себя, как ублюдку? Луи хочет огрызнуться, даже открывает было рот (я уже мысленно посылаю его самого в следующий раз выгребать из ладоней Гарри таблетки), но замолкает, глядя на меня. Он спрашивает: - Что мне делать? – и я вздыхаю. *** Луи Томлинсон извиняется. Вечером, в районе семи часов, ко мне в комнату без стука заваливается Стайлс, когда я как раз пытаюсь разобраться со своей домашней работой, и говорит: - Он извинился. Я перевожу взгляд с нотной тетради (на самом деле я не столько корпел над школьными заданиями, сколько подбирал аккорды на ту песню, что мы утром слушали с Зейном, но это неважно) на кудрявого и переспрашиваю: - Что? - Он передо мной извинился, - Гарри садится на кровать и поясняет: - Томлинсон. Я усмехаюсь: - Неужели? – и Гарри кивает. Я говорю: - И что ты ответил? - Я заржал, - грустно говорит он, пряча лицо в ладонях; спина его трясется – Гарри смеется. Когда он снова смотрит на меня, лицо его немного раскрасневшееся от смеха. Он говорит: - Нет, ты представляешь? Изводить меня полтора года, чтобы в один прекрасный день отвести в сторонку и буркнуть: «Извини»? Я откладываю карандаш в сторону – ясно, что следующие несколько часов к музыке мне не вернуться. Я говорю: - Так ты не думаешь, что он, правда, хотел попросить прощения? - Нет, - фыркает Гарри, забираясь под плед (эй, я только постирал его) и довольно улыбаясь. – Это просто очередная его уловка, но вот только на этот раз я не знаю, чего он добивается. Хочет высмеять меня перед всем колледжем? Холодно. - Набивается в друзья? Теплее. - Набивается в друзья, чтобы трахнуть? Очень горячо. - И что ты будешь делать? – спрашиваю, когда варианты заканчиваются, и Гарри замолкает. Стайлс вздыхает и отвечает таким тоном, будто то, что он говорит – это нечто само собой разумеющееся. Он говорит: - Мы пойдем и напьемся. Я качаю головой. - Я пас, - говорю. У меня слишком много дел, и вообще никто не отменяет большой вероятности того, что, набравшись, я начну предсказывать будущее каждому человеку, сидящему в баре, или, не знаю, расскажу всем исход ближайшего футбольного матча – так не годится; мне чудесно живется в обычных стенах, а не в обитых войлоком. Гарри говорит: - Но ты нужен мне, Лиам, - его взгляд – взгляд ребенка, который выпрашивает у строгого родителя конфету или билеты в зоопарк. – Мне нужен мой друг Лиам. Чёрт. Мы не друзья. Серьёзно, Стайлс, забудь об этом. - Ну, что скажешь? – спрашивает Гарри, пока я сверлю взглядом расчерченный лист тетради. - Хорошо, - говорю. – Идем. Всё ради того, чтобы это кудрявое недоразумение не ширнулось чем-нибудь в Богом забытом местечке. - Да! – вскакивает Гарри. Закрывая за собой дверь, он говорит: - Спускайся в холл через полчаса, - и добавляет: - Ты не против, если я позову с нами Найла? И нет, конечно, я не против. Мне всё равно. Возможно, если со Стайлсом будет кто-то ещё, то я смогу вернуться пораньше. *** Интуиция никогда прежде меня не подводила – не подвела она и на этот раз: согласиться пойти в бар с Гарри было плохой идеей. И не потому, что я напился (кружка пива, ничего серьёзного), а потому, что к нашей компании совершенно незаметно для меня присоединился Зейн Малик. Я сижу возле барной стойки и отстукиваю пальцами какой-то незамысловатый мотивчик, когда Зейн подходит ко мне. Он выглядит иначе – не так, как на крыше: намного более самоуверенный и расслабленный, не застигнутый кем-то врасплох. Он садится рядом, и я оглядываюсь и ищу глазами остальных ребят: Гарри и Найл на танцполе; кажется, что ещё чуть-чуть и ноги перестанут держать Стайлса – что ж, он перевыполнил свой план. Я знаю, что Зейн хочет мне что-то сказать – чувствую на себе его взгляд, но продолжаю упрямо смотреть в кружку – на донышке осталось немного уже теплого пива. Музыка рвет барабанные перепонки – я на секунду прикрываю глаза и чувствую легкое прикосновение горячих пальцев к плечу. - Потанцуй со мной, - говорит Зейн, когда я смотрю на него. На нем – белая футболка с подвернутыми рукавами и каким-то ярким принтом (в мечущихся вспышках светомузыки я не могу разглядеть рисунок) и те же самые джинсы, в которых он был на крыше; ну, и самое главное, что делает его, черт побери, невероятно притягательным – он улыбается. Я не знаю, умею ли так же – серьёзно. - Что? – тихо переспрашиваю, и его взгляд перемещается на мои губы – он читает ответ и наклоняется: как во сне, но иначе – его дыхание касается моего уха, тогда как голос просит. - Потанцуй со мной, - повторяет и отстраняется, заглядывая мне в глаза. Близко. - Я не могу, - мысли опережают слова. Зейн вопросительно смотрит на меня – ждет чего-то, но я уже вижу, как перестают сиять улыбкой его глаза. Я просто не хочу видеть, как ты умираешь, ладно? Не хочу. Прости. Зейн поднимается со стула. Он говорит: - Ладно, - и я не знаю, кто из нас двоих чувствует себя хуже – я, правда, не знаю. И мне хочется поймать его за руку, может быть, и попросить прощения за то, что я все равно не смогу объяснить, потому что нет ни единого шанса, что он поймет меня. Я не могу позволить себе привязаться к кому-либо; ещё страшнее – влюбиться. Я не создан для этого, а точнее: я создан не для этого. И я не знаю, зачем мне нужна такая жизнь на самом деле, наверное, для того, чтобы спасать жизни тех, кто может прожить их правильно; так, как установлено кем-то свыше. Зейн не успевает отойти от меня (в то время как я думаю, что, может, мне нужно ещё немного пива), когда сквозь толпу к нам протискивается Найл с Гарри. Именно так: Найл тащит на себе Гарри, поэтому в единственном числе, ибо они – нечто целое сейчас. Найл говорит: - Один готов, - и Гарри опасно свисает с его плеча, так что Зейну приходится подхватить его со своей стороны. Стайлс причмокивает губами, и что-то тихо шепчет, но его, понятное дело, никто не слышит. - Пойдемте отсюда, - говорю и поднимаюсь. До колледжа мы едем в абсолютной тишине. Мы – это мы с Гарри. Найл сидит рядом с Зейном, и они о чем-то переговариваются – я стараюсь (очень стараюсь) не прислушиваться к их разговору, потому что мне не должно быть до него никакого дела, правда? Я имею в виду, что Найл симпатичный, и они с Зейном неплохо смотрятся. «О, вот только давай без ревности, Пейн», - прошу я сам себя, затыкая уши наушниками. Лучший способ сбежать от собственных мыслей – это заглушить их чьими-то; что, как не музыка, тому помощник? И я почти засыпаю под голос Брайана Молко, чувствуя на плече тяжелую голову Гарри – его кудряшки щекочут мне шею – когда автобус приезжает на остановку, и Найл трясет меня за плечо. Он говорит: - Выходим, - и мы подхватываем Гарри под мышки и выносим его на улицу. Зейн ждет нас возле пешеходного перехода: отсюда два шага до колледжа. Стайлс открывает глаза – свежий воздух, наверное, привел его в чувство – и спрашивает: - Где мы? Найл смеется: - Почти в кроватке, - и смотрит на меня: - Думаю, я доведу его. Спасибо. - Осторожнее, - говорю. – Не шумите там слишком. - Не будем, - обещает он; переводит взгляд с меня на Зейна и обратно: - Увидимся. И я готов удрать вслед за ними через проезжую часть, пока светофор не сменил зеленый на красный, но Зейн останавливает меня. Мы стоим на маленьком кусочке тротуара – треугольном; справа и слева, вокруг нас, несутся автомобили, и мне не сбежать отсюда, как бы не хотелось. Светофор ведет обратный отсчет времени, начиная со ста. Зейн удерживает меня – на самом деле его пальцы едва касаются моей ладони, но ощущение такое, будто меня тянет к нему железным крюком; катастрофически мало свободного пространства между нами. Зейн спрашивает: - Я сделал что-то не так? – и нет, блять, ты всё сделал правильно, просто я немного не тот человек – увы. Восемьдесят семь. - Я сказал что-то не то? – продолжает Зейн, и я качаю головой. Семьдесят девять. - Посмотри на меня, - просит он. Позади него красная неоновая цифра – семьдесят четыре. И в его глазах яркие отблески света – мигающих светофоров, фар проезжающих мимо машин, уличных фонарей. И его лицо близко – точь-в-точь, как в моем проклятом сне, и я не могу отодвинуться, отчасти потому, что окажусь под колесами, отчасти потому, что ладони Зейна удерживают меня за плечи – я чувствую их сквозь ткань футболки. Он спрашивает что-то вроде: «Могу я?..» - но я слишком занят отсчетом времени или же просто не хочу слышать того, о чем он просит. Пятьдесят три. Его лицо рядом с моим – я вижу ресницу на его щеке. Загадай желание, Лиам, чтобы никогда не увидеть этого парня мертвым, ну же. Сорок семь. Губы Зейна накрывают мои, и я позволяю им это – на секунду, может, на две-три, пока цифра не сменяется на сорок. Тогда я упираюсь Зейну в грудь, чувствуя под ладонями его колотящееся сердце (не останавливайся, хорошо?) и отодвигаюсь. Я не знаю, кому из нас больнее – наверное, нет ничего болезненней ощущать его тепло на губах и знать, что этого никогда (никогда больше, вообще и в принципе) не должно повториться. - Почему нет? – тихо спрашивает. И я краем уха слышу автомобильный гудок. Все просто. - Ты не для меня, - отвечаю, как будто это кому-то что-то объясняет. – Я не для тебя. Зейн смотрит на меня – я вижу, как он сжимает челюсти, и, наверное, я был бы не против, если бы он ударил меня сейчас. Может быть, мозги встали бы на место, и я бы вспомнил о том, чего мне никак нельзя забывать. - Кто это решил? – спрашивает он, и, наконец, загорается зеленый. Если бы я знал. *** Саундтрек: Bruno Mars – When I Was Your Man; Зейн поет на крыше. Bruno Mars – Just The Way You Are; Зейн и Лиам слушают вместе.(Вероятно, я немного помешалась на этом исполнителе в последнее время). Placebo – A Million Little Pieces; Лиам слушает в автобусе.