Where the Streets Have No Name

#Prime Circle – As Long As I Am Here #Max Richter – H In New England

Сколько я себя помню, я всегда расстраивал и огорчал свою мать - должно быть, это было чем-то вроде моего призвания в детские годы, позднее дополнившееся способностью видеть странные сны. Я не был идеальным сыном, но на фоне творящегося в нашем доме кавардака - вечной нехватки денег, болезни отца и перешептываний соседей за нашими спинами в супермаркетах – я делал всё, что только мог, чтобы облегчить жизнь матери. Наверное, этого просто было недостаточно. Я думаю, лет с четырнадцати во мне настолько укоренилась мысль о том, что лучшей жизни, чем у меня есть (с работой по дому и в местном ресторанчике после школы, заботой о сестрах и косыми взглядами учителей и их любимчиков), я недостоин, что в действительности я никогда не надеялся на чудо в виде какого-то события или человека, которые могли бы заставить меня поверить в то, что я живу не для того, чтобы вытягивать встречающихся мне людей из могилы, но ради себя. И я не сожалею об этом, потому что жди я от жизни сюрприза, я был бы настолько погружен в вечную фантазию, что едва ли заметил бы Зейна, которому за три месяца, что мы провели вместе, удалось так разукрасить мою жизнь, что прошлое стало представляться мне чем-то вроде черно-белых страниц книжки-разукраски, до которых детские ручонки ещё не добрались с остро заточенными цветными карандашами. Пророческие сны являлись мне настолько редко, что лежа иногда в своей комнате (которая совершенно незаметно, но неизбежно стала нашей с Зейном) я думал о том, что, быть может, лежащей рядом парень каким-то образом защищает меня от кошмаров, что, конечно, было лишь красивой мечтой, в которую мне хотелось поверить. Никакая сила на свете не могла избавить меня от особенных сновидений, но, открывая глаза после очередного из них, я мог быть уверен, что увижу перед собой заспанное лицо и хриплый со сна голос спросит, что произошло там – в моей голове. Сегодняшний сон отличается от всех остальных – один из его участников я (чего никогда не случалось прежде), и мне около десяти лет. Рядом со мной, на сидении остановившегося на перекрестке школьного автобуса, сидит маленькая девочка и слепо щурится, глядя на солнце, которое плывет за нами с левой стороны и прожаривает своими лучами салон настолько, что дышать в нем практически невозможно. Маленькая версия меня ерзает на месте, и за этим так необычно наблюдать – я привык быть бестелесным существом в своих сновидениях; духом, что может проникнуть в Вашу душевую кабинку, если потребуется, чтобы увидеть, как Вы перечеркиваете взмахом лезвия символ бесконечности у себя на запястье. Я десятилетний морщу нос, когда по моему лицу скользит пущенный сидящим у двери мальчишкой солнечный зайчик, и громко чихаю. У соседки мягкий приятный голос; она немного растягивает гласные, когда говорит: - Будь здоров, - и я смотрю в её лицо, которое, уверен, никогда не видел прежде – овальное, обрамленное тонкими русыми волосами; яркими пятнами на нём выделяются лишь серо-голубые глаза, все остальное видится мне сплошной белой массой, не разберешь, где что. Когда автобус рвано трогается с места, так что меня подбрасывает на неудобном сидении, девочка снова обращается ко мне. Она говорит: - Лиам, ты в порядке? – и я снова смотрю на соседку – её губы шевелятся, но все звуки отключаются для меня, как только я вижу за её спиной пронесшийся на красный свет грузовик и даже отсюда – перекошенное лицо водителя. Последнее, что я помню перед тем, как проснуться – бескровные, сжатые в тонкую полоску губы, раскрывающиеся в немом удивлении, и оглушительный удар, выбросивший меня наружу, назад – к Зейну. И он шепчет: - Всё хорошо, - его руки обхватывают меня поперек грудной клетки, прижимая к себе, пока я вслушиваюсь в надрывающееся биение пульса в висках и сбивчивый шепот над ухом. – Всё в порядке. Меня знобит – холод пробирается от кончиков пальцев ног к сердцу, опутывая его липкой паутиной страха и заставляя меня дрожать, вжимаясь в теплое, пахнущее солнцем и луговыми травами тело позади себя. - Лиам? – снова зовет Зейн, прижимаясь к моему виску губами и замирая на пару секунд, пока я разжимаю вцепившиеся в одеяло пальцы. - Я ненавижу школьные автобусы, - говорю. И Зейн переспрашивает: - Что? – он по-прежнему убаюкивает меня в своих руках, чего я не помню, чтобы делала когда-нибудь мать. - Я ненавижу школьные автобусы, - повторяю, отстраняясь от него и вытирая вспотевшее лицо руками; пальцы до сих пор дрожат, но я стараюсь не обращать на это внимание и продолжаю: - Мать всегда возила меня и сестер в школу на машине, а в единственный раз, когда мне пришлось отправиться вместе с ребятами на автобусе, у меня случился приступ паники. Сегодняшний сон пробудил во мне, кажется, давно позабытый детский страх. Когда я решаюсь посмотреть на Зейна, он хмурится каким-то своим мыслям, поглаживая подбородок большим пальцем, а затем говорит: - Я не знал об этом. - Ну, о фобиях мы до этого момента не разговаривали, - я стараюсь улыбнуться, и у меня на самом деле получается – присутствие Зейна растапливает ледяной ком в груди, и дышать становится легче. Я говорю: - Всё в порядке, - и гляжу на часы на столе, что показывают половину шестого утра. – Мы можем поспать ещё немного. Зейн окидывает меня недоверчивым взглядом и снова раскрывает руки. Когда я устраиваюсь в его объятиях, чувствуя, как наши сердца подстраиваются под ритм друг друга, а на макушку ко мне опускается подбородок Зейна, он говорит: - Больше всего на свете я боюсь не успеть попрощаться. Я нахожу его ладонь и сжимаю в своей, когда он шепчет: - Если что-то должно будет произойти, ты же расскажешь мне, правда? И я говорю, мол, да, конечно, не волнуйся, и целую наши сплетенные пальцы, думая, что эта ложь, наверное, та единственная, которую я могу себе простить. *** О незнакомой девочке из сна я почти забываю. За завтраком Гарри громко жалуется нам на Кошку, которая располосовала ему шторы в лапшу. Я до сих пор не знаю, то ли Стайлс – тайный поклонник Холли Голайтли, то ли ему просто лень было придумывать имя для животного, которое он подобрал невесть где и тайно протащил в колледж. Правилами это вроде бы не запрещено, но о Кошке знают только шестеро человек – мы с Зейном, Найл, Гарри, Луи (который необъяснимо для всех, кроме, может быть, Стайлса и меня, приобщился к нашей компании) и его дружок из танцевального класса Люк. - Придется тебе купить новые, - говорю я, когда Гарри перестает жаловаться и откусывает от шоколадного батончика. – Это школьное имущество, и, если Зак узнает, влетит и мне, и тебе. - О, да ладно тебе, Пейн, - тянет Луи. – Это всего лишь шторы. Я не говорю ему, что из-за этих несчастных штор я могу лишиться работы, потому что на самом деле не думаю, что Зак может настолько рассердиться, но бросаю на Томлинсона недовольный взгляд, который тот встречает беззаботной улыбкой (рядом с Гарри он, кажется, не может не улыбаться), и поднимаюсь с места: - Я к автомату. Вам что-нибудь взять? Зейн спит, уложив голову на скрещенные на столе руки; тихо переговаривающиеся, чтобы не разбудить его, Гарри и Найл обсуждают выступление для финального показа завтра вечером, и слышит меня только Луи, который вытягивает из сумки портмоне и раскрывает его, говоря: - Захватишь ещё батончик? Я собираюсь сказать ему, что у Стайлса кое-что скоро слипнется, если он не перестанет кормить его шоколадом, но слова застревают у меня в горле, когда я вижу прикрепленную с внутренней стороны к коричневой коже кошелька фотографию – то же овальное лицо, забранные за уши светлые пряди волос и голубые глаза, весело щурящиеся из-под пушистых ресниц. - Кто это? – спрашиваю, забирая у Луи из пальцев купюру и забывая про свое замечание о шоколаде. Стайлсу не помешает немного эндорфинов. Луи переводит взгляд с меня на фотографию и обратно. Он говорит: - Сестра, - и зачем-то добавляет: - Младшая. - Сколько ей сейчас? – спрашиваю – впервые в жизни в моей голове абсолютно ничего не складывается. Что я делал в этом автобусе? - В этом году должно исполнится десять, - отвечает Луи. Он кажется немало удивленным – это чуть ли не первый разговор, в котором мы обходимся без подколов и злых шуточек в адрес друг друга; я так и не смог простить Томлинсону издевательств над Гарри, хотя сам кудрявый оказался куда более отходчивым и незлопамятным, практически не припоминая Луи его выходки, и всё чаще со стороны Гарри в наших разговорах о Томлинсоне проскальзывали скорее восторженные, чем злые нотки. - Как она добирается до школы? – спрашиваю, и Зейн приподнимает голову, глядя на нас. В его глазах я вижу отблеск понимания, когда он говорит: - Ничего не спрашивай, - Зейн вздыхает, и я знаю, что он, как никто другой за эти три месяца, привык не задавать мне вопросов. – Просто ответь. Луи раздраженно закатывает глаза: - Автобусом, как же ещё? Я перехватываю обеспокоенный взгляд Зейна, когда спрашиваю: - Во сколько он приезжает за ней? Луи хмурится и смотрит на часы – малая стрелка замерла на восьми, а большая почти совершила пол-оборота. - Сейчас, - он пожимает плечами. – Может, минут через пять. - Позвони ей, - говорю я, опускаясь обратно на стул, - и скажи, чтобы осталась сегодня дома. Найл и Гарри обмениваются удивленными взглядами – я чувствую их на себе, но смотрю на Луи: - Послушай меня, Томлинсон, если хочешь снова увидеть свою сестру. Луи переводит взгляд с меня на Зейна, который кивает ему, и, наконец, вздыхает: - Я, конечно, знал, что у вас двоих с головой непорядок, но не предполагал, что всё настолько плохо. Когда он отключает блокировку на телефоне и набирает номер, я не вслушиваюсь в заунывные гудки, до дрожи в пальцах боясь узнать, что автобус уже отъехал, и поднимаюсь изо стола – ноги сами несут меня к автомату за углом. Чипсы или соленые крекеры – вот, о чем я действительно хочу подумать сейчас. Зейн подкрадывается неслышно, поэтому, когда его теплые ладони опускаются ко мне на плечи, я вздрагиваю и упираюсь лбом в прохладное стекло. Ячейка сорок пять или пятьдесят три? Чипсы или крекеры? - Всё плохо, да? – спрашивает Зейн, пока мои пальцы в нерешительности замирают над кнопками автомата. - Я не знаю. Я не знаю, что плохо, а что хорошо. Я не знаю, что я делал в этом автобусе в виде десятилетней версии себя. И я, черт возьми, не знаю, что мне выбрать – сорок пять или пятьдесят три. Я ничего не знаю. Кроме, может быть, одного – когда Зейн обнимает меня и шепчет: «Возьми шоколадное печенье» и я краем глаза вижу, что Луи убирает телефон в карман и, встретившись со мной взглядом, кивает – не будь этих рук и удерживающего меня в них человека, я не знаю, как долго смог бы ещё это выдерживать. И пусть отец был трижды прав, но Зейн – мое спасение, за что я и благодарю его, разворачиваясь и прижимаясь поцелуем к его губам. Печенье может подождать. *** Этим вечером Гарри находит у дверей своей комнаты подарок. Это – квадратная коробка, примерно тридцать на тридцать сантиметров, завернутая в блестящую оберточную бумагу. Он приходит ко мне вместе с ней – я как раз, должно быть, в сотый раз за сегодняшний вечер проигрываю композицию для нашего с Зейном выступления завтра. В конце каждого семестра в колледже устраивается вечер показательных выступлений, на котором студенты демонстрируют то, чему научились за четыре месяца, и по итогам которого им выставляется оценка. Гарри вваливается ко мне в комнату, когда я в последний раз пробегаюсь пальцами по нейлоновым струнам, чувствуя приятную дрожь инструмента под своими ладонями и счастливо улыбаюсь. Бледный Стайлс в идиллию моего вечера вписывается как-то сомнительно. - Что? – спрашиваю я. Выходит немного резче, чем мне хотелось бы, потому что иногда – очень-очень редко – я хочу побыть свободным от чужих проблем человеком. - Сам посмотри, - Гарри опускает коробку прямо к моим ногам и отходит к двери. Когда я перевожу взгляд с подарка на Гарри, он мотает головой, прерывисто вздыхая: - Я не знаю, что за тварь это делает и зачем, но мне нужно узнать, чьих это рук дело. Это единственное объяснение, которое мне удается от него получить, поэтому я откидываю с крышки ошметки золотистой, переливающейся в электрическом свете бумаги и приподнимаю её, заглядывая внутрь коробки. К горлу тут же подступает ком, когда я вижу Кошку – порезанную, с выпущенными наружу кишками – точно скрипку, что дыбилась вырванными из держателя струнами на моей кровати пару месяцев назад. С внутренней стороны крышки прилеплен светло-зеленый стикер, на который Гарри, наверное, не обратил внимания, и я сдираю его, пряча в карман джинсов, пока Стайлс отходит к моей книжной полке и проводит пальцами по корешкам книг. - Что я сделал не так, Ли? – спрашивает Гарри. Когда он оборачивается ко мне, я уже отставляю коробку к двери, думая, что несчастное животное нужно поскорее закопать где-нибудь за школой. Стайлс проводит ладонью по взъерошенным кудрям: - У меня никогда прежде не было врагов. Единственный, кто невзлюбил меня здесь – это Луи, но… - Это не он. - Я знаю, - уверенно кивает Гарри. – Но тогда кто? Мне бы самому хотелось это выяснить – послание из коробки напоминает о себе покалыванием в кончиках пальцев, до того мне не терпится узнать, что там; я не знаю, правильно ли поступаю, не говоря о нем Гарри, но пугать парня ещё больше мне не хочется. Похоже, что с недавних пор своих собственных кошмаров мне хватать перестало – теперь я коллекционирую чужие. Я как раз думаю над тем, как бы поскорее спровадить Стайлса из комнаты, взяв с него обещание, что он не натворит глупостей, а пойдет и отоспится, чтобы быть готовым к утренним репетициям, когда открывается дверь и ко мне заваливается Луи в обнимку с темно-синим пакетом, и впервые я не злюсь тому, что эти парни превращают мою комнату в проходной двор. - О, - радостно улыбается Луи – у него раскрасневшиеся с мороза щеки. – Я так и знал, что вы оба здесь. Я всеми силами стараюсь не закатить глаза, потому что, действительно, где же нам ещё быть? Оборудование в актовом зале мы с Зейном наладили ещё в обед, что, по правде говоря, было моей обязанностью, но от добровольной помощи было бы глупо отказываться. Луи протягивает мне пакет, и я, внутренне содрогаясь – всё ещё помню перед глазами пушистую кошачью шерсть, заляпанную кровью – спрашиваю: - Что это? Гарри присаживается на край моей кровати и вопросительно смотрит на Томлинсона, от чего у того розовеют уши. - Ну, - бормочет он. – Мне показалось, что эти шторы похожи на те, которые испортила Кошка. Стайлс вздрагивает, сцепляя ладони в замок на коленях, и по мере того, как до него доходят слова Луи, я рассматриваю этих двоих и старательно сдерживаю смех. Оба взрослые, но такие дети. Гарри прочищает горло: - Хочешь сказать, что купил для меня шторы? Он тянется к пакету и забирает его из моих рук, заглядывая внутрь, а когда снова поднимает голову, я вижу, что он улыбается: - Спасибо. Луи скрещивает руки на груди и пожимает плечами, мол, ничего особенного, и я усмехаюсь, глядя на него – со все ещё алеющими ушами – когда у Гарри звонит телефон и он, извинившись, выходит из комнаты, отделавшись коротким: «Отец». Как только дверь за ним закрывается, я говорю: - Есть кое-что, что я, наверное, должен тебе рассказать. Луи хмыкает: - Они всего лишь попались мне на глаза, я не выбирал их специально, - оправдывается он, тыча пальцем в пакет у меня на кровати. - Забудь о шторах, - отмахиваюсь я, тут же ехидно добавляя: - Но это было так чертовски мило, знаешь, я почти прослезился. Луи открывает рот, но я киваю на коробку в углу, перебивая его: - Загляни внутрь. Его лицо немного зеленеет, когда он рассматривает останки домашней питомицы, которая, мне кажется, ещё толком не успела остыть, а я тем временем достаю из кармана смятый клочок бумаги и разравниваю его на коленке. В записке всего два слова: Ты следующий. И я спрашиваю у Луи: - Эй, тебе этот почерк чей-нибудь напоминает? Он прикрывает коробку крышкой и поднимается на ноги, подходя ближе и заглядывая мне через плечо. С минуту он разглядывает аккуратно выведенные черной шариковой ручкой буквы, а затем трясет головой: - Будто бы где-то видел, - он хмурится, закусывая щеку с внутренней стороны и теребя шнуровку на толстовке, - но чей именно, не скажу. - Хорошо, - я потираю затылок. – Я разберусь с этим, - киваю на коробку, - а ты проследи за тем, чтобы Гарри никуда больше не вляпался. - Спасибо, - Луи подхватывает пакет с кровати и разворачивается, направляясь к двери, но на полпути останавливается и говорит: - Видел сегодняшний выпуск новостей? Я мотаю головой, чего Томлинсон видеть не может, потому что стоит ко мне спиной, но я замечаю по его сведенным лопаткам, как он напряжен. - Нет, - отвечаю, и Луи оборачивается ко мне. Он говорит: - Я не знаю, как ты узнал и знал ли заранее, но автобус, на котором сегодня должна была ехать моя сестра, взорвался на перекрестке недалеко от школы. Вроде бы это был террористический акт, - Луи качает головой. – Мать до сих пор в себя придти не может. - Есть погибшие? Я привык выслушивать эти цифры – десятки и сотни их – равнодушно, но сегодня внутри меня всё буквально дрожит в ожидании ответа. Луи мрачнеет, сжимая в ладонях ручку пакета: - Девять детей. Одиннадцать в больнице, - он пытается улыбнуться, но выходит у него с трудом: - Но благодаря тебе моей сестры в их числе нет. Он смотрит мне в глаза: - Спасибо, Пейн. И я искренне отвечаю: - Пожалуйста. *** После занятий Зейн находит меня на заднем дворе школы, где я закапываю Кошку. Когда я рассказываю ему о записке, он говорит: - Тебе не кажется, что мы должны сообщить об этом директору? Это серьезная угроза. И я отвечаю, что если кто-то и должен пойти к Заку, то это Гарри, да и никакой уверенности в том, что некто выполнит свое обещание, у меня нет, а пока Луи с Гарри, ему нечего бояться. Зейн отбирает у меня лопату, присыпая Кошку замерзшей землей и говорит: - Иначе говоря, мы должны дождаться того момента, когда Стайлс приснится тебе со вспоротым брюхом? Я невесело усмехаюсь: - Что-то вроде этого, - и закусываю губу. – Но если человек мне снится, это вовсе не означает, что я могу ему помочь. Я выдыхаю из легких свежий воздух, покалывающий мне легкие холодом, и продолжаю: - И не знаю, должен ли. - В смысле? – Зейн отряхивает перчатки, отставляя лопату к дереву. - Я спас сестру Луи сегодня, - говорю, рассматривая свои покрасневшие на морозе ладони и заусенцы возле ногтей на указательном и большом пальцах. – Но не остальных детей, и это неправильно. Когда я прерывисто вздыхаю, Зейн подходит ко мне и берет меня за руки. - Послушай, - говорит он, - ты ни в чем не виноват. Он нежно целует меня в нос, от чего мне неожиданно хочется плакать, и ласково продолжает: - Лиам, ты не можешь спасти всех. - Я понимаю, - Зейн притягивает меня к себе, заставляя опустить замерзшие ладони в карманы наброшенного на его плечи пальто, чтобы мои руки могли согреться, - но что если я иду против самой природы? Что если эти люди должны на самом деле умирать, а я вытягиваю их назад, тем самым нарушая какой-нибудь чертовски важный закон? Зейн заглядывает мне в глаза – он так близко, что я могу рассмотреть каждую его ресничку. Он говорит: - Ты бы не задавался этим вопросом, если бы увидел мою смерть однажды, правда? И он прав, нет – я бы точно знал, что должен сделать. Привязанности ослабляют: рядом с Зейном я уязвим как никогда, но и отказаться от него я не могу. Только если у меня не будет другого выхода. - Правда, - улыбаюсь я. – Ты никогда не будешь стоять под вопросом. Он знает это наверняка, а потому прижимается лбом к моему лбу и шепчет: - Пойдем внутрь. Тебе срочно нужно согреться, и, кажется, я знаю один очень действенный способ. - Неужели? – хмыкаю я, и Зейн отвечает мне глупой улыбкой. Когда мы вваливаемся в комнату, Зейн прижимает меня к стене и целует так отчаянно, что мое сердце одновременно трепещет от восторга и тревожно замирает – я стараюсь не думать о том, что каждый наш поцелуй может быть последним, но именно эти мысли придают любому из них привкус боли, которая ощущается не в оттягивающих нижнюю губу и прикусывающих её зубах, но где-то глубже – под свитером, слева. Когда я обвожу губы Зейна языком, ощущая сладковатый привкус его кожи и вишневой жвачки, и углубляю поцелуй, он довольно постанывает, вжимаясь в меня сильнее. В тот момент, как я чувствую на своей разгоряченной коже живота его прохладные пальцы, Зейн разрывает поцелуй – я беру его лицо в ладони, и он порывисто шепчет мне в губы: - Ни о чем не думай. Пожалуйста. У нас ещё полно времени. Мы всё успеем. И я киваю, расстегивая пуговицы на его кардигане, тогда как тихий голос продолжает звучать у меня в голове – «мы всё успеем», но игнорировать то, что каждое наше занятие любовью – это небольшое прощание, я не могу; словно мы оба чувствуем, что что-то скоро должно произойти – связывающие наши души ниточки рвутся, пока мы отчаянно стараемся сплести теснее наши тела. Стягивая с меня свитер, Зейн смеется, что звучит почти что слишком громко: - Такой колючий. Я прикрываю глаза, чувствуя его губы на своем горле – шустрый язычок очерчивает пульсирующую венку – когда Зейн немного болезненно присасывается к моей коже, и с этим знаком принадлежности друг другу, что, может быть, сойдет через пару дней, я посылаю мир с его проблемами к черту, умоляя ненадолго забыть о нас двоих, и подталкиваю Зейна к кровати. Он опускается на неё и утягивает меня за собой – его чуть дрожащие ладони на моей шее и не отпускают, когда я наклоняюсь к нему, укрывая своим телом (и ощущая под кожей мягкость его хлопчатобумажной футболки), и целую, сплетая наши языки, отчего вишневый вкус становится только ярче, а хватка у меня на шее – крепче. - Давай снимем с тебя это, - шепчу я, отрываясь от его губ, и он глядит на меня из-под отросшей челки и послушно поднимает руки, позволяя мне стащить с него футболку. - Так-то лучше, - хриплю я, разглядывая его – каждый раз, будто первый, когда он легко толкает меня в грудь, опрокидывая на кровать и усаживаясь сверху. - Вот так действительно лучше, - смеется он, целуя меня в подбородок и ниже – прокладывает дорожку поцелуев с горла по груди к поджимающемуся от прикосновений его губ животу, осторожно дуя на соски и игриво прихватывая их зубами, заставляя меня впиваться пальцами в кожу на его спине. Когда Зейн болезненно морщится, я настороженно смотрю на него: - Всё нормально? У него виноватое лицо – он садится ко мне на бедра и говорит: - Обещай, что не рассердишься. Я недоуменно вскидываю брови: - Что ты сделал? - Обещай, - настаивает Зейн, нервно закусывая губу. Добившись от меня кивка, он разворачивается спиной, и я вижу на ней рисунок, которого не было ещё два дня назад. - Это… - я тянусь к черным штрихам на коже, и Зейн улыбается, следя за моей реакцией через плечо. - Ловец снов, - шепчет он и неуверенно смеется, когда я осторожно обвожу пальцами его чуть воспаленную кожу. – Я подумал, знаешь, что теперь смогу защищать тебя от кошмаров. Когда я ничего не отвечаю, он тихо продолжает: - Ты же не против, да? И только тогда я перевожу взгляд с рисунка на его лицо – встревоженное, с залитыми румянцем щеками и блестящими глазами – и качаю головой. - Я люблю тебя, - отвечаю, и Зейн счастливо улыбается и разворачивается ко мне. - Я так долго ждал этих слов, - выдыхает он мне на ухо, и я прикрываю глаза, чувствуя его пальцы на поясе своих джинсов, что ловко расстегивают пуговицу и молнию и заставляют меня немного приподняться на локтях, чтобы стянуть штаны вместе с бельем до щиколоток, а после стряхнуть их куда-то на пол – к гитаре и кипе нотных тетрадей. - Такой красивый, - шепчет Зейн, обхватывая мой возбужденный член ладонью; смешок вырывается из моей груди негромким стоном, когда он оставляет невесомый поцелуй на головке пениса, а после, бросив на меня короткий взгляд из-под ресниц, обводит её языком, опуская голову ниже и втягивая её в рот. Я откидываюсь на подушку, приподнимая бедра ему навстречу, когда он осторожно поддерживает меня руками, расслабляя горло и впуская мой член в себя глубже, выписывает на чувствительной коже влажные загогулины, от ощущения которых у меня темнеет перед глазами, а к низу живота стекается, кажется, весь жар. - Зейн, - хрипло выдыхаю я, запуская пальцы в его волосы и сжимая мягкие пряди, когда он начинает двигаться немного быстрее, облизывая меня – наша комната наполняется пошлыми причмокивающими звуками, но я слышу их где-то на периферии сознания; всё мое естество сосредоточено на Зейне и ощущениях, которые тот мне дарит, и это, наверное, то, что должен прочувствовать каждый человек – какого это, быть и чувствовать себя красивым, лежа перед кем-то обнаженным и совершенно беззащитным; у каждого должен быть человек, что сможет показать ему, насколько он прекрасен. Для меня этот человек Зейн. Когда он выпускает мой член изо рта, я уже настолько близок к тому, чтобы излиться, что мое сердце оглушающее молотит о грудную клетку, и я почти не слышу Зейна, который легонько подув на мою головку, говорит: - Ты можешь кончить, - я не свожу глаз с его припухших розовых губ, пока он поглаживает тонкими пальцами мой член и продолжает: - Я всё приму, не волнуйся. - Уверен? – задыхаюсь я, и Зейн кивает, тут же снова обхватывая мой член губами и начиная неторопливо его посасывать – мне хватает нескольких движений его головы и вида татуировки на спине перед собой, чтобы кончить. Когда меня прошибает оргазмом, на мгновение я теряю контроль и просто вбиваюсь в податливый рот Зейна, прикрывая глаза, чтобы, снова их распахнув, увидеть, как тоненькая струйка спермы стекает из уголка его рта, пока он высасывает меня до капли и, выпустив член изо рта со влажным шлепком, стирает её пальцем. - Хочешь попробовать? – мурлычет он, укладываясь на мою тяжело вздымающуюся грудь. И уже в следующую секунду я ощущаю, как его мягкие губы прижимаются к моим, размазывая по ним несколько капель солоноватой на вкус спермы, после слабо улыбаясь и шепча мне что-то едва различимое под аккомпанемент шумного дыхания и выстукиваний наших сердец – живых. Когда стояк Зейна упирается мне в бедро, я чуть откидываю голову назад – наволочка приятно холодит шею – и говорю: - Признайся, всё это, - легонько оглаживаю спину Зейна пальцами, всё ещё видя перед глазами отныне запечатленный на ней рисунок, - задумывалось только ради того, чтобы уложить меня на спину. Собственный голос отчего-то кажется мне почти чужим – я слышу его издали, будто сквозь надвигающийся сон, готовый вот-вот укутать меня в мягкость простыней, но смех Зейна над ухом – яркий и солнечный, не дает мне поддаться ему и вытягивает из черно-белого мира сновидений. - Угу, - бормочет Зейн, вжимаясь в меня горячим телом, - таков был план, но ты не должен был его разгадать. Он целует мои щеки, лоб, подбородок – я словно в забытье и не могу перестать улыбаться, совершенно по-дурацки, когда чувствую, как его пальцы сжимаются на моих бедрах, а губы почти невесомо порхают по лицу. - Умный мальчик, - хмыкает Зейн куда-то мне в шею, и я негромко смеюсь, когда его дыхание щекотит мне кожу. - Сделай это, - отвечаю, и он вскидывает голову, встречаясь со мной взглядом. – Я хочу почувствовать тебя в себе. Во взгляде Зейна столько нежности, что у меня щемит в груди – я должен был очерстветь со временем, должен был научиться воспринимать людей, как расходный материал, и смеяться в лицо смерти. Должен был, но не теперь: не когда я знаю, что значит на самом деле полюбить кого-то. - Хорошо, - тихо произносит Зейн, приподнимаясь на локтях, чтобы чмокнуть меня в губы, а после потянуться к тумбочке у постели. Я разглядываю его, распластавшегося на кровати, и понимаю, что никогда не смогу насмотреться на его смуглую, поблескивающую от пота кожу, подтянутый живот и дорожку кучерявых жестких волос, спускающуюся от пупка; на его округлые ягодицы и стройные ноги, затянутые обычно в цветные джинсы; на улыбку на его губах, когда он возвращается ко мне, сжимая в ладони тюбик со смазкой и презерватив, и едва различимые морщинки у глаз. Сколько бы у нас не осталось времени, кажется, его всегда будет недостаточно. Я давно уже не девственник, и Зейн это знает, подкладывая подушку мне под поясницу, но все равно так боится причинить боль – я вижу это по его глазам, напряженно всматривающимся в мое лицо – что растягивает меня невыносимо медленно, заставляя прогибаться в спине и самостоятельно насаживаться на горячие влажные пальцы. - Зейн, - выдыхаю я, когда он задевает простату, от чего воздух разом вышибает из легких, и широко, совершенно по-кошачьи улыбается, следя за моей реакцией. - М-м? – он игриво изгибает бровь, продолжая сумасшедше медленно двигаться, будто его собственный член, обтянутый презервативом и хорошенько смазанный, не подрагивает от нетерпения, налившись кровью. - Пожалуйста, - прошу я, вжимаясь в него. – Давай. Зейн шумно выдыхает через нос и склоняется ко мне – я чувствую его дрожь, что, должно быть, смешивается с моей собственной, когда он вынимает из меня пальцы и, закинув мои ноги к себе на плечи, наконец, входит, скользя внутрь одним плавным движением, наполняя меня жаром и соединяя наши тела настолько тесно, насколько это в принципе возможно. С первым его толчком я уже мало что соображаю – комната вокруг не комната, а я не я, всё вокруг – это мы, и тягучая сладость, наполняющая вены и бурлящая, бурлящая, бурлящая, чтобы через несколько движений, когда ладонь Зейна находит мою и он сплетает наши пальцы, на мгновение касаясь лбом моего лба, выплеснуться в оглушительном, заполняющем сознание слепящим белым светом оргазмом – одним на двоих. *** Просыпаться посреди ночи от тянущего чувства беспокойства – это нормально и уже привычно. Разница между тем, кем я был пару месяцев назад и тем, кто я есть теперь, в том, что сейчас мне есть что терять. Когда я выбираюсь из постели, чудом не разбудив Зейна, и натягиваю пижамные штаны, за окном ещё глубокая ночь. Сейчас слишком холодно для того, чтобы отправляться на крышу и коротать там часы до рассвета, поэтому я выхожу из комнаты и поднимаюсь на третий этаж, где находится учительская ванная комната, вход в которою студентам запрещен (но я ведь не только студент) и в которой, по правде говоря, никто не моется. Здесь, в отличии от остальных душевых в колледже, есть ванная, и я наполняю её, слушая, как шумит вода и изредка постанывают старые трубы – их «голоса», должно быть, эхом разносятся по этажу, но в такое время их вряд ли кто-то услышит. Горячая вода приятно согревает тело, когда я опускаюсь в ванную и, немного расслабившись, прикрываю глаза, видя за ними желтоватый свет электрической лампочки, который через некоторое время сменяется солнечным – я в очередном сне вместе с Зейном. Зима, и тонкие солнечные лучи робко проглядывают сквозь тучи – когда я открываю глаза в своем сне, где подставлял лицо солнцу, то вижу Зейна в наспех натянутой куртке, согревающего ладони дыханием и говорящего что-то о том, что нужно поймать такси, потому что, мол, до нашего выступления на концерте осталось меньше получаса, и я разворачиваюсь и слышу, как скрипит снег под моими ботинками, когда иду к дороге, где торможу первую же машину. Только обернувшись к Зейну и шутливо распахнув перед ним дверь автомобиля, я вижу, наконец, здание за его спиной – одна из центральных городских больниц, но прежде чем я успеваю спросить, что произошло, раздается выстрел, и я просыпаюсь, чувствуя, как остывшая вода заливается мне в нос и рот, пока я барахтаюсь в ванной. Выстрел. Никто не стрелял в моем сне, но тогда где? Когда я вылезаю из ванной, комната снова покачивается и плывет у меня перед глазами – сон не сон, я на грани между ним и бодрствованием – и я вижу Люка, роящегося в письменном столе Зака. Через каких-то пару мгновений, когда я опираюсь руками о раковину, пытаясь унять дрожь в теле, я снова вижу его – дружка Луи, кривящего губы в усмешке и рассказывающего что-то о том, как отец учил его в детстве охотиться и стрелять из ружья. Он был охотником и отлично умел разделывать убитых животных. Я не хочу видеть парня, разламывающего скрипку Стайлса и вспарывающего кошку, теперь сжимающим в руках блестящий револьвер нашего безголового директора, но вижу, точно так же, как и чужие воспоминания, проносящиеся в моей голове болезненными световыми вспышками, от которых меня тянет блевать – вот Люк и Луи танцуют, разучивая какой-то номер, и первый смотрит на последнего глазами влюбленной преданной собаки, вот они же потешаются над Стайлсом, а после напиваются в одном из местных баров, и Люк целует спящего Луи в безлюдном вагоне метро по дороге обратно в колледж. Я склоняюсь над раковиной, и меня всё же рвет – голова пульсирует болью, а горло саднит, но я не знаю, как остановить это, потому что никогда всерьез не разговаривал с отцом о нашем специфическом семейном таланте. - Черт. Когда я включаю прохладную воду и умываюсь, то снова вижу Луи, подсматривающего за увлеченным игрой Гарри в актовом зале, и застывшего за его спиной Люка с перекошенным от злости лицом и сжатыми в кулаки руками. В ушах по-прежнему звучит отголосок выстрела; кажется, они раздаются снова и снова, пока Люк перед моими прикрытыми глазами расхаживает по комнате Луи, пытаясь подобрать слова, чтобы, наконец, признаться ему в своих чувствах, но всё, что мы вместе с Люком видим в следующий момент – это вваливающихся в комнату Гарри и Луи. Целующихся. Я, должно быть, в каком-то бреду, но продолжаю видеть расширившиеся глаза Люка и вспыхнувшую в них ярость, тут же сменяющуюся улыбкой на губах, когда он говорит, что хотел обсудить с Луи детали номера. Последнее, что я вижу – аккуратно подписанные нотные тетради Люка – и прежде чем погрузиться в темноту, понимаю, что те же самые старательно выведенные буквы были на предназначавшейся Гарри записке. *** Прямо на моих глазах происходящее перестает быть сном – мой ночной кошмар обретает форму, пока я бегу к себе, где тормошу Зейна и торопливо одеваюсь, говоря ему быть готовым к тому, чтобы вызвать 911, пока я в очередной раз буду пытаться спасти чью-то жизнь. Если ещё не слишком поздно. Реальный выстрел все же раздается. Когда мы с Зейном выходим из комнаты, он эхом звучит в стенах колледжа – на этот раз не выдумка; сжавший до боли мою ладонь Зейн его тоже слышит, и мы не сговариваясь несемся к комнате Стайлса. Я бы хотел по-прежнему спать, зная, что все ещё можно изменить – перекроить реальность по собственному вкусу и залатать все прорехи, но иногда одного желания недостаточно. Нужно время. Когда мы врываемся к Гарри, какая-то керамическая безделушка, стоящая на его комоде, разлетается вдребезги, а пальцы Люка крепче сжимаются вокруг револьвера. Я вижу, будто в замедленной съемке, напряженную спину Люка и замерших возле кровати Гарри и Луи. Когда появляемся мы с Зейном и дверь за нашими спинами хлопает о косяк, Люк оборачивается на нас с широко распахнутыми глазами, и палец его снова соскальзывает на курок. Выстрел. Всего один, но он продолжает звучать у меня в ушах. Снова и снова, пока мы в оцепенении наблюдаем за тем, как закрывший собой Гарри Луи оседает на пол. На его лице – безмерное удивление, будто он не может поверить в происходящее, а на серой футболе – расплывающееся бордовое пятно, как доказательство того, что стрелять Люка отец всё же научил. В комнате повисает оглушительная тишина. Отдаленно, мне кажется, я могу расслышать, как хлопают двери в коридорах и какая-то девчонка не переставая спрашивает всех, что происходит (вроде бы это Хлоя Саммерс – та самая, которой я в свое время не дал повеситься), но первое, что я улавливаю отчетливо, дрожащий голос Люка, неверяще проговаривающего: - Луи? - и звук, с которым револьвер выскальзывает из его ослабевших пальцев. Некоторые истории любви успевают закончиться, так и не начавшись – должно быть, история Люка и Луи одна из таких. *** - Он будет жить, - сидящий на железном, выкрашенном белой краской стуле Гарри произносит это с такой уверенностью, будто врач уже вышел из операционной, возле которой мы провели последние несколько часов, и сообщил, что с Луи всё действительно будет в порядке – ровно до того момента, пока он не наживет себе на голову очередного чокнутого влюбленного. Его я, быть может, тоже увижу во сне. Пока я бездумно брожу по коридорам больницы, отлучившись за кофе для Зейна и Гарри, мне кажется, что за последние три-четыре месяца минуло несколько лет; что я постарел ровно настолько, насколько нужно постареть персонажу истории, чтобы та, наконец, подошла к концу. Счастливых концов не бывает. Всё всегда оканчивается смертью, Вам просто об этом не рассказывают. Когда я спускаюсь на первый этаж, то ноги первым делом несут меня не к автомату с кофе, а к телефону; пальцы набирают домашний номер быстрее, чем я успеваю сообразить, для чего это делаю. Пытаюсь убедить себя, что это всё нервы – перед серьезными экзаменами или выступлениями я всегда звонил маме, но сегодня к волнению примешивается что-то ещё, будто смутное предчувствие неизбежного конца, когда мне нужно дозвониться не для того, чтобы выслушать слова поддержки, но чтобы попрощаться. И это то, чего я не могу объяснить – накручиваю на палец телефонный провод, вслушиваясь в заунывные длинные гудки и представляя, как на другом конце страны наш серенький домашний аппарат разрывается от трели - спустя то ли семь, то ли восемь сигналов к нему так никто и не подходит, но когда я закрываю глаза, прислоняясь лбом к прохладной, пахнущей штукатуркой стене, то снова вижу себя – десятилетнего; я сижу в пустом автобусе (готов поспорить, за рулем его тоже никого нет), ухватившись левой рукой за поручень, а правую приподняв. Она медленно наклоняется: вправо-влево, вправо-влево. Я прощаюсь с самим собой с мягкой улыбкой на детских губах. Малышу нестрашно, значит, и мне не должно быть, правда? - Эй. Это Зейн. Я чувствую его ладони на своей талии, когда он разворачивает меня к себе и крепко обнимает. Он говорит: - С Луи всё будет хорошо. Гарри останется с ним, а нам нужно вернуться в колледж. На нем – та самая зимняя куртка, которую я видел, когда заснул в ванной, но я по-прежнему ничего не понимаю. Как эти два сновидения связаны между собой? Ничего не складывается. На черепную коробку изнутри так невыносимо давит, что я зажмуриваюсь, и снова – вспышками образы: машущий мне счастливый мальчик, Зейн, такси, я распахиваю перед ним дверь с шутливым поклоном, мы садимся внутрь, и водитель выруливает с подъездной дорожки больницы, сворачивая на главную дорогу. - Лиам, - Зейн целует меня в лоб, и мы снова с ним посреди больничного коридора: сидящая на стуле для посетителей женщина с серым лицом встревожено смотрит на меня. Она очень похожа на мою мать. - Всё в порядке, дорогой? – спрашивает она, и это тот самый вопрос, что я хотел услышать на том конце телефонного провода. Я улыбаюсь ей, мол, да, замечательно, но сердце все же тревожно сжимается, пока мы с Зейном проходим сквозь больничные двери, оставляя позади Гарри и Луи, у которых теперь уж точно всё будет хорошо. Зейн говорит мне всё то же, что во сне: - Нам нужно вернуться в колледж как можно скорее, до концерта осталось всего ничего, - и я снова слышу скрип снега под подошвами своих ботинок, пока выхожу к дороге и ловлю машину. Сегодня я больше не нарушаю сценариев; хватило одного – с бледным трясущимся Люком, обкусывающим до крови губы и размазывающим сопли по лицу, пока Луи выносили из комнаты на носилках. Я не знаю, чем всё закончится для него, но что-то мне подсказывает, что он просто исчезнет. Иногда муки совести – это худшее наказание из всех. Когда возле меня, наконец, притормаживает машина, я послушно следую сну и распахиваю для Зейна дверь, забираясь вслед за ним в пропахший мятной жвачкой и освежителем воздуха салон. Здесь – тепло и совсем нестрашно, не то что в душном школьном автобусе, но чувство дежавю не покидает меня; я – это я десятилетний, а Зейн – сестренка Луи, пристально рассматривающая меня из-под ресниц. Солнечный луч проскальзывает к нам на заднее сидение, скользит по моему лицу, останавливаясь на кончике носа и щекоча его, от чего я оглушительно чихаю, чем вызываю улыбку на губах Зейна. - Будь здоров, - говорит он, сжимая мою ладонь, когда мы выруливаем на главную дорогу и несемся к перекрестку, но я слышу в его голосе другой – растягивающий гласные. Автомобиль не сбавляет скорости. Краем глаза я вижу мигающий значок красного света и желтый бок школьного автобуса, когда в моей голове, наконец, что-то щелкает - я понимаю всё, и после у меня остается лишь секунда на то, чтобы принять решение. И все эти: «Он твоя смерть, Лиам» и «Ты никогда не будешь стоять под вопросом» - обретают для меня смысл. Старик ошибался: я могу чувствовать то же, что и остальные люди, я могу любить, но я не должен, потому что в следующее мгновение, когда Зейн спрашивает: - Лиам, ты в порядке? – и я поднимаю на него взгляд, то уже наверняка знаю, что увижу в окне за его спиной – перекошенное лицо водителя грузовика, проскочившего на красный свет. Старик был прав: Зейн стал моей смертью в тот момент, как я повалил его на сиденье, укрывая своим телом и чувствуя оглушительный удар, почти угадывая, но не слыша, как скрежещет металл, когда грузовик на полной скорости влетает в наше такси. Старик ошибался: Зейн стал моим спасением в тот момент, как я заслонил его собой, потому что все эти люди, которых я спасал прежде, не значили ничего по сравнению с тем одним, что лежал сейчас подо мной. Я знал, что он будет жить, и этого знания было достаточно для меня, чтобы чувствовать себя спасенным. Освобожденным от той жизни, которую я мог бы влачить ещё много-много лет, если бы не встретил Зейна. Возможно, я закончил бы привязанным к койке в одной из психиатрических лечебниц – это было бы закономерным концом, но теперь – сейчас – я получил свой счастливый конец в прохладных ладонях Зейна, который тряс меня за плечи (такой красивый, с тоненькой струйкой крови у разбитого виска, но живой и любимый), пытаясь разбудить, что было уже бесполезно. Он спас меня от главного кошмара – увидеть его однажды мертвым, и теперь я мог заснуть без страха. Спокойно. Отправляясь в длинное, бесконечное путешествие по безымянным улицам небес, на одной из которых, я точно знаю, мы однажды встретимся вновь, чтобы больше никогда не расставаться.