Where the Streets Have No Name

С наступающими праздниками, дорогие! :* *** Знаете, что может быть лучше просмотра порнографии на ночь? Видеть её в своих сновидениях, в живом 3D-формате, и сегодня я вижу их – Зейна и Найла в одной постели. Я понимаю, что они в стенах колледжа, и всё происходящее так нереально, но вместе с тем вот оно, прямо у меня перед глазами, что мне остается либо зажмуриться и прикрыть уши ладонями, чтобы не слышать и не видеть их, либо усесться в кресло напротив и… посмеяться над собой. Посмеяться над тем, как мне хотелось бы быть сейчас на месте Найла – этого парня, которого до нашего похода в бар я видел несколько раз в школьных коридорах (я знал, что он тоже играет на гитаре), посмеяться над тем, как мне хотелось бы подпустить к себе Зейна настолько же близко, насколько это мог позволить себе Хоран, чтобы видеть его лицо, как сейчас, но в своих руках – румянец на скулах, плотно сжатые губы и выступившие на лбу бисеринки пота. Стирать их подушечками пальцев, сцеловывать, спускаясь к прикрытым глазам и таять от нежности, ощущая его под собой, тяжело дышащего, почти задыхающегося, но полностью моего. Зейн из сновидения не принадлежит мне, и это хорошо, наверное. Вот только было бы блять замечательно, если бы я не видел его таким – отдающимся кому-то другому; чужим. - Лиам, - я вздрагиваю и просыпаюсь, видя склонившуюся над собой Рут, которая кутается в халат, наброшенный поверх пижамы, и с беспокойством смотрит на меня. Она спрашивает: - Ты в порядке? Я сажусь на кровати, и она продолжает: - Я не могла уснуть, решила спуститься на кухню за молоком и услышала тебя. Она вглядывается в мое лицо, нахмурив брови: - Лиам, - выдыхает и замолкает на секунду, накручивая на палец прядь волос и будто бы подбирая слова, - ты плакал? Что? Я вытираю щеки ладонями и с удивлением смотрю на них – они влажные, и Рут права – я плакал, сидя в этом долбанном кресле, в колледже, и если я не сумасшедший, то кто я тогда и что со мной происходит, черт возьми? - Кошмар приснился? – Рут забирается ко мне на кровать с ногами и приобнимает меня за плечи – от неё пахнет чем-то цветочным и сладким. – Ну, что ты… Осторожно проводит по моей щеке – наверное, я выгляжу действительно раздавленным, и таким я себя и чувствую. - Что ты видел? – спрашивает Рут. И я отвечаю: - Зейна. Рут слабо улыбается: - Это тот парень, который приезжал с тобой сегодня? – дождавшись моего кивка, продолжает: - Почему он уехал? Я закрываю лицо ладонями – не хочу, чтобы она видела меня таким. Я же должен быть примером стойкости, так? - Он не знает о тебе… - она запинается. – О том, что ты можешь видеть? - Нет. - Почему? Я поднимаю на неё взгляд, но Рут не отводит глаз. - Что? – спрашивает она. – Он выглядит хорошим парнем и, мне кажется, искренне заботится о тебе, Лиам. Чего ты боишься? Я откидываюсь обратно на подушку. - Увидеть его смерть однажды, - признаюсь, глядя в потолок; на нем – светящиеся в темноте звезды, которые мы с мамой налепили, когда мне было десять, и я был нормальным подростком, обожающим Бэтмена, играющим в Xbox и гоняющим мяч с соседскими мальчишками. Рут тяжело вздыхает. - Ты не знаешь этого наверняка, - говорит она. – И, Лиам, ты не можешь бежать от людей всякий раз, как они становятся тебе дороги. Позволь себе полюбить кого-нибудь, и ты увидишь, что тебе нечего бояться. Я усмехаюсь: - Я был уверен, что с Джейком все будет хорошо. По лицу Рут пробегает тень: - Перестань винить себя в его смерти, Лиам! – восклицает она. - Сходи к нему на могилу, помолись за его душу, если тебе станет легче, но не вини себя. Ты не заставлял его прыгать с вышки – это был его выбор, и ты здесь не при чем. - Но он снился мне, Рут, - шепчу, вспоминая тот день, и мой шок, когда я проснулся и пил ледяную воду прямо из-под крана, пытаясь выровнять дыхание. – Я подумал, что видел кошмар. Может быть, если бы я позвонил ему, все было бы иначе. Прикусываю щеку, чтобы не позволить слезам течь снова; да, я гораздо больший нытик, чем предполагал. - И он бы не поверил тебе и все равно нырнул. Отпусти его и себя тоже, - Рут находит мою ладонь, и я вздрагиваю, потому что она выглядит такой взволнованной, какой бы я хотел видеть мать вчера на кухне. По сути, сестра говорит мне именно то, что я так хотел услышать вчера вечером – что я могу быть рядом с Зейном, если захочу. - Пожалуйста? – просит она. И я вижу слезы в её глазах; она боится, точно так же, как и я. Возможно, боится, что случись со мной что-нибудь, ей придется принять это дурное наследие – я не знаю. И я говорю: - Хорошо, - ради её спокойствия, и Рут выдавливает из себя улыбку и наклоняется, чтобы поцеловать меня в щеку. - Спокойной ночи, - говорит она, отстраняясь. И я отвечаю: - Спасибо. - Не за что, - кивает она, исчезая в дверях. Оставшуюся часть ночи я не сплю, но думаю над её словами, и, когда под утро мои глаза, наконец, закрываются, я больше не вижу никаких сновидений. *** В колледж я возвращаюсь уверенным, что теперь обязательно объяснюсь с Зейном, но думаю я так ровно до того момента, пока не вижу его в столовой за ужином, весело болтающим о чем-то с Найлом. Картинки сегодняшней ночи мелькают перед глазами с бешеной скоростью, и мне становится тяжело дышать, так что приходится сделать несколько быстрых глотков из стакана, и я не сразу замечаю, приземлившегося на стул напротив меня Гарри. Он говорит: - Выглядишь паршиво. И я криво усмехаюсь, глотая компот: - Всё и правда паршиво. - Ого, - пораженно выдыхает Стайлс, - да мы поменялись ролями? Не я жалуюсь тебе, а ты мне – это впервые. Смех Зейна слышится, кажется, в каждом уголке столовой, и Гарри оборачивается, чтобы посмотреть на их столик, где Найл о чем-то увлеченно рассказывает, размахивая руками, а затем снова смотрит на меня: - Почему бы вам двоим не поговорить? – как бы между прочим замечает он, накручивая на вилку макароны. - Похоже, что это то, в чем он сейчас больше всего нуждается? – ехидно спрашиваю я, и Стайлс закатывает глаза, мол, не будь придурком. – Как давно ты сам разговаривал с Томлинсоном? Гарри вспыхивает румянцем и утыкается в тарелку. - Знаешь, - говорит, рассматривая соус на своих спагетти, - он купил мне новую скрипку. Поднимает на меня взгляд и торопливо поясняет: - Это, конечно, не значит, что я простил ему все грехи, но это было… очень мило. - И ты краснеешь, - поддеваю его я. - Вовсе нет, - отпирается он. - Да-да. - Неважно, - Стайлс отправляет вилку в рот, а я болтаю стаканом с компотом, наблюдая за тем, как вращаются в нем ягоды. - Так ты поговоришь с Зейном? – снова спрашивает Гарри, и я вспоминаю обещание, данное сегодня утром Рут, которая пошла провожать меня на станцию; я должен сдержать его, хотя глупо отрицать очевидное: мне очень хочется все исправить, если нам с Зейном ещё осталось что исправлять. Мать не произнесла больше ни слова, лишь обняла на прощание, но я чувствовал эту волну недовольства, исходящую от неё, как будто если бы она могла, то заперла бы меня дома и никуда не выпускала. Никогда. - Да, - сдаюсь, наконец, под взглядом Стайлса. – Поговорю. - Сейчас, - добавляет он. – Не к следующему Рождеству. - Ты не возможен, знаешь? - Ага, - кудрявый широко улыбается. – Иди. Я вижу, что Зейн с Найлом уже поднимаются из-за стола, и, наверное, если я не остановлю их сейчас, то не сделаю этого вообще. Я такой трус на самом деле. Должно быть, я задерживаю дыхание, подходя к ним, но потом все же с шумом втягиваю в легкие воздух и говорю: - Привет. - О, привет, Лиам, - пожимать Найлу руку после моих снов немного странно и неуютно, но я приветливо киваю блондину и оборачиваюсь к Зейну, который, засунув руки в карманы джинсов, сосредоточенно рассматривает плитку под ногами. И он такой красивый сейчас – в темно-синем свитере и черных джинсах, вокруг горла обмотан бордовый шарф, подобранный точно в цвет с оправой очков, которые, я знаю, он надевает только потому, что ему нравится, как они на нем смотрятся. - Можно с тобой поговорить? – спрашиваю; Найл переводит взгляд с меня на Зейна, и выглядит он при этом весьма озадаченным. Я знаю, просто знаю, что мой сон ещё не сбылся, и я действительно не могу отпустить Зейна. - Пожалуйста, - прошу. – Это важно. Зейн смотрит на меня, и я ничего не могу понять по его взгляду. - Если, конечно, не слишком поздно, - добавляю, и он вспоминает наш последний разговор – я вижу, как морщинка меж его бровей становится резче. - Хорошо, - отвечает он, и я успел так соскучиться по его голосу за эти несколько часов, что улыбаюсь, как идиот, лишь от того, что он говорит со мной. Клиника. И я болен. Как будто мне не хватало одного отклонения – нет, нужен целый букет. Зейн ведет меня на улицу, и я не знаю, тянется он к сигаретам, потому что нервничает или это просто его вечерняя привычка – покурить после ужина. - Итак? – он смотрит на меня поверх очков, и от моей хваленой решимости не остается и следа. Он подумает, что я спятил; что шизофрения в нашей семье передается по мужской линии – от отца к сыну, и, учитывая всю эту ситуацию со снами, в какой-то степени он будет прав. - Тебе может показаться странным то, что я сейчас расскажу, - начинаю я, и, черт возьми, «странным» - не совсем подходящее слово, - и я не удивлюсь, если ты не поверишь мне, Зейн. Его имя произношу почти умоляюще. Я слабак; я так безумно надеюсь, что он остановит меня посреди этих слов и скажет, что, мол, ему не нужно никаких объяснений, но Зейн молча ждет от меня продолжения, и мне ничего не остается, кроме как дать его ему. - Когда мне было двенадцать лет, мой лучший друг Джейк утонул на озере, - говорю, садясь на скамью рядом с Зейном и глядя на отражение уличного фонаря в луже. – Прыгнул с вышки, хотя купание в этом месте было запрещено, и ударился головой о трубу. Он захлебнулся прежде, чем парни, которыми были в тот день вместе с ним, успели вытащить его на берег. Билли Джонсон и Эд Патрик – эти двое так побоялись срока за административное нарушение, что свалили с озера, как только поняли, что Джейк уже не вынырнет. Я видел их в ту ночь тоже, но мне не хватило духу рассказать обо всем копам, хотя бы потому, что я не смог бы предоставить никаких доказательств, помимо своего сна. И сомневаюсь, что мне поверили бы – только подняли на смех и, может быть, пожалели бы. Зейн молчит, и, когда я смотрю на него, в его лице что-то неуловимо меняется. - Ты любил его? – спрашивает, и мне кажется, что этот вопрос на самом деле причиняет ему боль; как будто ему тоже есть, о ком или о чем рассказать. - Мне было двенадцать, - напоминаю я. – Я любил его, как брата, но ничего больше. Зейн кивает и спрашивает: - И как это связано с тем, что происходит сейчас и со странными речами твоего отца? Я отворачиваюсь, чтобы не видеть его лица в тот момент, как произношу: - Я видел смерть Джейка перед тем, как он отправился на озеро, - сердце колотится в груди так сильно, что я слышу его отзвук в ушах. И мне страшно - дико, неописуемо – что Зейн не поймет и не примет меня таким: ты можешь смириться со сверхъестественными видениями, но не с тем, что дорогой человек считает тебя фриком/психически неуравновешенным. - Во сне, - говорю и слышу шорох одежды Зейна. Я думаю, что он собирается уйти и сказать, мол, я понял, ты надо мной просто прикалываешься, и это ни хрена не смешно, чувак, но, когда я оборачиваюсь, Зейн пододвигается ближе. - Я не понимаю, - честно говорит он. – Мне жаль твоего друга, но я не понимаю, как всё, что ты говоришь, связано между собой. Я грустно улыбаюсь: - Отец попал в психиатрическую лечебницу с диагнозом «шизофрения». Он очень любил рассказывать соседям, о том, что видит во снах стихийные бедствия или катастрофы, массовые самоубийства или смерти отдельных людей. Он говорил, что стоит ему увидеть, как кто-то из знакомых подносит лезвие к запястью, как через пару дней в наш дом приходит траурная записка. Зейн выглядит искренне растерянным: - Он же просто спятил, не так ли? - Я тоже так думал, - отвечаю, разглядывая его пальцы, теребящие кисти шарфа – у меня просто нет сил смотреть ему в лицо. – До тех пор, пока мне не приснился Джейк, а произошло это через несколько дней после того, как отца впервые накачали сильнейшими нейролептиками, Зейн разворачивается ко мне всем телом. - Ты пытаешься мне сказать, что твой отец не был сумасшедшим? – потрясенно спрашивает он, и я вижу, как распахиваются в удивлении его глаза за стеклами очков. – Что он правда видел смерти всех этих людей? - Да, точно так же, как я видел смерть Джейка. Зейн молчит какое-то время, затем спрашивает: - И что, твои сны, они всегда сбываются? Надеюсь, что нет, - думаю я, вспоминая последний. - Нет, обычно я могу как-то повлиять на отдельные случаи, но не на авиакатастрофы. Это слишком… много и сложно для меня одного. Зейн трясет головой. - Я не знаю, - произносит он, наконец, и впервые за вечер открыто смотрит мне в глаза. – Я, правда, не знаю, Лиам. Это слишком удивительно, чтобы можно было сразу поверить. Я, конечно, слышал об экстрасенсах и ясновидящих, но одно дело слышать и совсем другое, - он делает неопределенный жест рукой, - знать. Я понимаю его, очень хорошо, но внутри всё равно что-то неприятно сжимается, как будто какая-то восторженная часть меня до последнего надеялась, что Зейн станет тем, кто поверит мне безоговорочно, кто улыбнется и скажет, мол, подумаешь, у каждого свои тараканы в голове. Но Зейн смотрит на меня, неуверенный в том, что ему делать, думать или говорить, и я не хочу усложнять ему задачу и давить на него своим присутствием. - Ясно, - говорю, поднимаясь, и Зейн встает вслед за мной. Он выглядит очень расстроенным. - Прости, - твердо говорит он, но я вижу, что у него дрожат руки. – Прости, если я не сказал то, чего тебе хотелось бы от меня услышать, но твой отец и его последние слова… Он тяжело дышит. - Дай мне время, - просит Зейн. – Пожалуйста, Лиам. Он беспомощно, будто маленький ребенок, заглядывает мне в глаза, и я киваю, потому что больше мне ничего не остается. - Хорошо, - говорю и разворачиваюсь, направляясь к дверям колледжа. Зейн не возвращается вместе со мной, и, наверное, все на самом деле очень плохо. *** Счастливый Гарри перехватывает меня на входе в колледж. Он говорит: - Мы с Найлом собираемся в кино, не хочешь с нами? И смущенно улыбающийся блондин в шаге от нас не должен меня раздражать (не его вина, что я чертов психопат), но самоубеждение не помогает на этот раз – мне хочется накричать на Гарри, который слишком, блять, радостный, и на парня рядом с ним, слишком милого и, наверное, куда как лучше подходящего Зейну. И да, это я недавно говорил Луи Томлинсону, что нет никаких критериев качества. Пришла пора взять свои слова обратно. - Нет, - качаю головой. – Сейчас не самое лучшее время для фильмов. Стайлс приподнимает брови. Я не знаю, как так получилось, что он превратился в мою мамочку, но, когда Гарри говорит: - Я могу остаться, если хочешь, - я смеюсь и, что уж там, я благодарен ему за заботу. - Иди, - подталкиваю его к дверям. - Но я всё равно загляну к тебе, когда мы вернемся. - Ладно, - соглашаюсь я, надеясь, что мне удастся притвориться спящим, потому что, честно говоря, я не думаю, что хочу засыпать когда-нибудь снова. Гарри сдерживает обещание и заходит навестить меня, когда я уже лежу, с головой укрывшись одеялом. Двух с половиной часов бессмысленного разглядывания стены с перерывами на конспекты хватило мне на то, чтобы понять, что лучше бы я молчал и просто отпустил Зейна, а не вешал на него проблемы своей придурковатости. Стайлс настойчиво барабанит в дверь, но я не встаю с постели, только кричу: - Проваливай, Гарри, - высовывая нос из-под одеяла, чего для кудрявого, конечно, недостаточно. Стук в дверь повторяется. Сильнее. - Твою мать, - шепчу я, поднимаясь, и шлепаю босыми ногами к двери, - Гарри, ты просто… Когда я открываю дверь, концовка предложения застывает у меня на языке. - Привет, - тихо говорит Зейн и неуверенно улыбается. – Я не вовремя? Я качаю головой, потому что совсем не ожидал увидеть его. Зейн набирает полную грудь воздуха и говорит: - Я пришел, чтобы сказать, что мне наплевать. Я не знаю, куда девается мой голос, но всё, что мне удается произнести, это хриплое: - Наплевать? - Да, - спокойно отвечает Зейн. – Наплевать на всю эту странную сверхъестественную ерунду. Она никак не меняет моего к тебе отношения. - И… - начинаю я, но Зейн не дает мне продолжить, протискиваясь в комнату и закрывая за собой дверь. - Помолчи, - просит он и прижимает меня к двери – я чувствую его ладони на своих щеках, и это как во сне с Найлом, только наоборот. Зейн говорит: - Скажешь всё после, - и, криво улыбаясь, наклоняется ко мне.