lost again

оно больше никогда не взойдёт, это полуночное солнце

      Джи медленно погладил кошку и отошёл от окна. Там, снаружи, бушевала метель, полностью закрывая обзор, но он всё старался, так отчаянно старался высмотреть там что-то — может, ответ на свой самый большой вопрос, если он был. За стенкой посудой гремела мать, то ли находясь в процессе приготовления ужина, то ли уже, закончив, прибирала за собой; Жозефина, нежась от прикосновений хозяина, беспрестанно мурчала, наполняя гремящую тишиной комнату хоть какими-то звуками. Захотелось дышать.       Джи, уже отошедший было от окна, снова вернулся, провёл ладонью по гладкой мягкой шерсти питомицы и, открыв окно, медленно вдохнул полной грудью свежий морозный воздух. Последовав за влетевшим в комнату ветром, он отошёл к дивану и упал на него, расплываясь по поверхности, словно амёба.       Учёба в университете отчего-то оказалась совсем не такой, какой он ожидал её прожить. Домашки было выше крыши, а второй семестр только-только начался — и, спрашивается, что будет дальше такими темпами? Однажды он проснётся в субботу утром, осознав, что проведёт все выходные, не отрывая носа от учебников и тетрадок — так это всё будет, что ли? Хотя, даже если так, то будет в этом своя прелесть. Одна такая не совсем большая прелесть с неестественным цветом волос, любившая покурить в любую свободную секунду и в тайне от всех жителей подъезда поливающая цветы на лестничных клетках вместо далеко не молодой уже женщины, изначально ответственной за это.       Ну, не прелесть ли?       Инкер чем-то напоминал некоторых одноклассников Джи. Было в них всех что-то одинаковое: может, это постоянно неизменный спортивный стиль одежды, манера говорить или бог ещё знает что — Джи старался много об этом всём не думать. Была одна главная вещь: кое-что важнее одежды, внешности в целом и варварских попыток оторвать от местной бегонии несколько листьев, чтобы утащить домой — пусть именно он за ними и ухаживал, по сути. Парень оказался не просто не робкого десятка, а, пожалуй, больше прообразом быдловатого и необразованого короля или царя наподобие Фёдора Иоанновича Блаженного — в общем, был не совсем таким, как все. Может, олигофрен-дурак, но во главе государства. Инкер такой же: может, глупый, но такой слишком зачаровывающе интересный, что и сил противиться не было.       Звонок в дверь сопроводился последующим грохотом с кухни — видимо, мать, испугавшись, дёрнулась — нечасто они слышат этот звук — и выронила из рук не то ложку, не то вилку, а может, и вовсе поварёшку, которая приземлилась, скорее всего, в раковине или окрестностях. Джи видел, хотя был в другой комнате, как она, вытерев руки о кухонное полотенце на плече, уже собиралась пойти к двери, но сын, проявив незаурядную сноровку, опередил её. Оглянувшись на неё и бросив лёгкую улыбку, он пообещал вернуться в кратчайшие сроки и исчез за дверью.       Вот так номер — мать, наверное, чуть со страху не померла, когда отпрыск возник из ниоткуда прямо перед ней в коридоре.       Ей, впрочем, показалось, что на лестничной клетке в тени скрывалась фигура —хотя, ничего странного в этом не было: кто-то же позвонил в дверь? Идентифицировать незнакомца удалось лишь до биологического пола: это был парень. Пока что, подумала Генриетта, на этом можно успокоиться, и отправилась обратно заниматься готовкой.       Джи, аккуратно прикрыв дверь, радостно обернулся на стоявшего напротив парня — того самого поразительного несмекалистого похитителя подъездных бегоний.       Они познакомились совсем недавно и, что совсем странно, не при попытке похищения цветов, курения на лестничной клетке или в результате словесной перепалки, грозившейся окончиться дракой, какую и ожидаешь от людей такой наружности. Получилось совсем банально, будто в фильме, когда судьба сама подталкивает людей друг к другу: на их беду застрял лифт.       В тот вечер на улице бушевала метель, поэтому скорее хотелось оказаться дома, в тёплых стенах и с кружкой горячего чая в руках. Джи спешил из университета домой и, заскочив в подъезд, уловив лишь макушку зашедшего только что в лифт парня, успел крикнуть, чтобы его подождали. Влетев в кабину, он, посмеявшись сам над собой, оттряхнул с себя снег, а парень рядом в свою очередь с любопытством и интересом наблюдал за его резкими и немного смазанными движениями. Когда лифт остановился, едва успев начать движение вверх, и свет в нём погас, Джи спрятал улыбку и нахмурился.       Потекло время. В ожидании спасения пришлось заняться чем-нибудь, поэтому, чувствуя отсутствие вероятной для таких ситуаций неловкости, они вскоре разговорились. Любопытствующие взгляды со стороны синей макушки не прекращались на протяжении всего разговора, и Джи даже не заметил, что кидал в сторону собеседника точно такие же или, может, чуть более открытые и в каком-то плане даже более чувственные. На свободе они оказались только через час, хотя казалось, что прошло всего ничего и сразу целая вечность.       Джи, которому совсем не чужды были что рефлексия, что самоанализ, подумал, что это странно: за такой короткий промежуток времени они обсудили столько всего, при этом казалось, что знакомы уже миллионы лет. И впрямь как родственные души. Родственные души обменялись номерами телефонов, посмеялись, что, живя в одном доме, до сих пор ни разу не встречались и не виделись, а Инкер — да-да, тот самый спаситель-убийца локальных растений и, по совместительству, новый знакомый Джи — успел выкурить сигарету, когда волнения о количестве относительно свежего воздуха отошли на второй план перед скукой и неизвестностью будущего. В разговоре, среди прочего, промелькнули и сомнительные собрания по интересам в кругу сигарет, пива и другого алкоголя, поэтому, среди прочих эпитетов для Инкера Джи добавил, как вишенку на торт, причисление его к субкультуре последователей гостиницы на Лиговском проспекте. Однако это ничуть не смущало, только подогревало и так неслабый интерес ещё больше. Так что, договорившись с самим собой, Джи принял решение ни за что не терять перспективы подружиться с Инкером.       Задача, кстати, была выполнена успешно. — Чё, когда свободен будешь? — Инкер подошёл немного ближе, услышав звук открывающейся сбоку двери. Соседка, дама пышная и с множеством пакетов, выплыла из квартиры и, заметив парней, принялась нашёптывать что-то себе под нос, кидая в их сторону яростные взгляды. Инкеру даже показалось, что он услышал что-то вроде «опять эти гомосеки!»       Ну и манеры — под стать самому парню, конечно. — Зависит, — коротко отозвался Джи, видимо, даже не вслушиваясь в горячный говор соседки. — Завтра только две пары, в принципе. Утром. Препод заболел. — Понял, — тут же проинформировал в ответ Инкер. — Я зайду за тобой, лан? — Конечно, только… куда мы направимся? — Джи, приподняв одну бровь, чуть склонил голову вбок. Местный виновник обеднения флоры даже, кажется, засмотрелся, хотя и сам не понял на что. На кого тут смотреть, впрочем? — Да так, узнаешь.       Джи поджал губы, а потом снисходительно и совершенно очаровательно улыбнулся: — Так и быть, оставлю тебя пока что в покое. Говоришь, будет интересно — значит, так оно и будет, впрямь же? — он снова тепло улыбнулся и, лишь махнув рукой на прощание, вбежал в квартиру прежде, чем ему успели что-либо ответить.       У Инкера ещё добрых секунд десять — или, может, минуту минимум — сохранялось ощущение, что вот, прямо сейчас дверь перед его носом снова раскроется и рыжая макушка выглянет оттуда. Зачем? Кто ж его знает. Инкер — всего лишь гопник-вор, который считает, что за цветами будет удобнее ухаживать, если они все будут сразу в его квартире — логично же? — и не ему думать, пытаясь разгадать мысли интеллигентов.       Но дверь не открылась. Никто не вышел и никто не вернулся. И Инкер, не дожидаясь больше непонятно чего, рванул выше по лестнице, домой к себе. Когда в квартире Джи раздалось его громкое и отчего-то весёлое «я вернулся», Генриетта, на миг снова задумавшись о скрытности своего сына — что это за парни там развлекают его на лестничной клетке прямо под её носом? — всё же решила уточнить: — Дорогой, кто это был?       Джи, надеявшийся закрыться в комнате и по своему обычаю прокрутить их диалог в голове ещё раз двадцать, потому что почему бы и нет, остановился прямо перед дверью в свою обитель, бесшумно вздохнул, зажмуриваясь на секунду, будто где-то, в чём-то очень важном прокололся, и ответил: — Мой новый друг, — максимально туманно, зато не врёт. Не в его привычке было врать матери в лицо, хоть конкретно сейчас она и не видела его, но голос сам собой стал твёрже, по-странному увереннее и весомее. Мда уж, кто бы мог подумать? И так каждый раз, каждый грёбаный раз — может, стоит тут над чем-нибудь подумать? — Мы завтра вместе пойдём прогуляемся, ты не против?       Ещё бы она была против, подумал Джи, но промолчал. Он мать любил и в лицо ей никогда не врал.       Генриетта в ответ пожала плечами, приподняв брови, мол, чего меня-то спрашивать, но потом вспомнила, что сын всё ещё торчит где-то в коридоре, наконец проговорила достаточно громко, чтобы сын услышал: «Делай, как знаешь, я не против».       Остаток вечера прошёл, как и всегда в их квартире, тихо и уютно, в обстановке теплоты, заботы и незримой радости. Излучал веселье, впрочем, не только Джи: Генриетта тоже очевидно, но по-странному была весела. Но в этой квартире, где по утрам пахло кофе, а вечером — фруктовым или травяным чаем, в миске на кухонном столе всегда лежало печенье и в прихожей неизменно стояли тапочки для гостей, которых никогда прежде не было, действовало незримое правило: не мешай чужому счастью, которое любит тишину. У Генриетты с сыном были отличные отношения, в том числе и потому, что когда-то давно, ещё когда его отец не бросил их, она научилась сама и научила сына отстаивать себя и свои интересы. Так что никакая кровная связь не могла просочиться сквозь плотные личные границы — и все всё равно спали спокойно. Вот уж чудо без праздника, только и наслаждаться.       Решив не откладывать привычные вечерние мысли о ненавистнике книг — как Инкер сам себя назвал (откуда он только тогда знает это слово?), — Джи, устроившись в кресле у окна, принялся за дело. Это казалось совершенно естественным, поэтому придавать сему какое бы то ни было значение он не собирался. Думал и думал — что тут такого? Перебирал в голове даже мельчайшие подробности их первой и последующей встреч, всё ещё умилялся тому, как Инкер, однажды встретив его в подъезде, совершенно открыто и искренне сообщил о намерении «спиздить вон тот цветок — заебал стоять на первом этаже, так долго спускаться». Джи раздражался, когда не мог чего-то вспомнить: интонация голоса, мелкие слова, выползавшие то тут, то там, но по-своему важные и наполненные смыслом, какие-то едва заметные движения рук или бровей. У него сразу же сложилось впечатление, что Инкер слов на ветер не бросает до той степени, что его чуть ли не меж строк нужно вычитывать, отчего под рёбрами зудело желание разгадать его всего, найти каждому слову и каждой фразе применение, даже если оно как таковое не подразумевалось.       Ничего, Джи и сам придумает, найдёт смысл, причину и откинет следствие, если понадобится. Так уж у них заведено с самого начала.       И когда ночь накрыла город и пришло время ложиться спать, зуд где-то под рёбрами расплылся по телу в таком ясном и оттого страшном ощущении предвкушения чего-то грядущего, и Джи ощущал себя до того сильно и по-простому счастливым, что, казалось, едва сможет уснуть. Но улыбка сама собой тронула губы, а чувство невесомой и ещё не наставшей в полной мере радости обволакивало теплее одеяла, так что и заснуть получилось быстро.       На следующее утро Джи встал полностью выспавшимся, отдохнувшим и снова безудержно весёлым. Генриетта, наблюдая за сыном, не могла не отметить перемен в нём, но лезть не спешила: не только потому что думала, что сын, случилось что действительно важное, сам расскажет, но и потому что голова занята была совсем другим. Сына-то уже, если так посмотреть, вырастила, можно и о себе немного подумать. Что тут криминального? Отчего сын так весел, было понятно почти сразу: причину его постоянных улыбок она даже почти видела глаза в глаза, и там, вроде, ничего криминального не было тоже. Два вполне себе счастливых человека под одной крышей — грех жаловаться. И даже никакие мысли в бессчётном количестве не могли испортить настроения. И пусть, так или иначе, все дороги если и не ведут в крематорий, то все мысли уж точно ведут к Инкеру.       Учебный день пролетел мимо, не оставляя после себя и намёка. Две отгремевшие утром пары были по одному из основных предметов, из-за чего голова так и грозилась закипеть и лопнуть. В маленькой черепушке Джи и так вертелись миллионы других, не совсем связанных с учёбой мыслей, как туда ещё предполагалось запихивать знания по теме будущей профессии — кто бы подсказал, да никто и сам не знает.       Но уже не молодому преподу всё-таки удалось завоевать внимание студентов, поэтому сейчас, решив выполнить домашнее задание, пока воспоминания с лекции и семинара ещё живы и пылают подробностями, всё лишнее из головы испарилось. Или самостоятельно отодвинулось куда-то на задний план, готовясь вынырнуть в самый не подходящий для того момент. И когда обещание встретиться вечером маяком загорелось где-то на задворках сознания, руки отчего-то начали слегка потеть, глаза бегать, а щёки — розоветь. Всё-таки интересно, что же Инкер собирался ему показать? Почему он вообще решил позвать именно Джи? Была ли тому какая определённая причина?       Потому что, будь на его месте Джи, он бы показал ему своё любимое место в городе, а на вопрос «почему именно мне?» без стеснения и прямо ответил бы: перед сном, во снах, сразу после пробуждения — ты везде в моих мыслях, почему бы не связать тебя и с моей реальностью?       И когда на телефон пришло сообщение с назначением времени, Джи подумал, пытаясь убедить себя: «Это встреча, а не свидание. Просто встреча». После домашки последовал перекус, а после перекуса — короткий разговор с матерью по поводу её позднего возвращения с работы. Джи, может, в её личную жизнь и не лез, но слепым не был, потому и задумался о том, что задерживает её вовсе не работа. Зато он успеет приготовить ей ужин. Даже если она успеет поужинать где-то за пределами дома, останется на завтрак и приятным осадком в душе. — Бля! — раздалось смачное где-то за дверью, после чего незамедлительно послышался грохот. В какофонии шума ярко выдались ещё крайне эмоциональные «сука» и «пиздец ебать». А через несколько минут после того, как шум и гам стих, в дверях перед Джи вырос Инкер, немного растрёпанный.       Он, отряхнув пыль с пальто, немного покосился на пульсирующую руку и поздоровался. — Привет, — с привычной тёплой улыбкой отозвался Джи.