lost again

спрашиваю себя: когда уже научусь?

трогаю пламя, не думая, что обожгусь

      Вечер отдавал темнотой, медленно покрывающей всё пространство вокруг, густой и непроглядной, только где-то изредка прерываемой ярким жёлтым и белым светом уличных фонарей, освещавших дорогу. Зима властвовала, забирала тепло и не дарила ничего взамен, кроме холода; никакого волшебства в воздухе — только не перестававшие лететь откуда-то сверху снежинки, кружившиеся под только им известную музыку, но и в этой картине было своё очарование, когда под ногами земля покрывалась всё большим и большим слоем снега, а снегопад, следуя по пятам, скрывал следы.       Этот вечер был из тех, когда на улицах совсем тихо, только изредка завывает ветер и где-то вдали начинает лаять собака, и снег под ногам не хрустит, и собственный голос кажется чем-то далёким и неправдивым, и тишина совсем не волнует и не страшит. Поэтому, прогуливаясь мимо домов, верхние этажи которых скрывались от глаз за пеленой снегопада, Джи и Инкер всё-таки больше молчали, чем говорили. Голоса были тихими, под стать миру вокруг в тот момент, и они бросали друг другу почти ничего не значащие фразы, которые могли вполне остаться и без ответа. И можно тогда помолчать подольше. Или не просто помолчать — замолчать насовсем, пока ещё можно.       Инкер лишь изредка указывал направление — и то, больше жестами, чем голосом, и вскоре они добрались до подъезда ничем не отличавшейся от их панельки. В таком снегопаде, правда, действительно можно было заблудиться и навернуть не один круг, но Джи отчего-то чувствовал, что это не его дом. Тихо открывающаяся дверь в подъезд, молчание стен внутри, на которых не было ни единой цензурной или не очень надписи маркером, и, конечно же, отсутствие цветов — это точно не их подъезд, только если Инкер неведомым образом не успел к этому часу собрать всю подъездную флору у себя в квартире. И только когда Джи вдоволь осмотрелся вокруг, Инкер подал голос, попросив закрыть глаза, и галантно или даже как-то слишком легко и нежно схватил его под локоть, направляя перед собой. Долгая поездка в лифте, который, несмотря на опасения и осуждающие глазелки в сторону судьбы Джи, не застрял и доехал до нужного этажа, потом — небольшой лестничный пролёт, гулкое помещение, ещё одна лестница — и Джи ощущал уже знакомый холод и слышал привычный шум ветра. — Открывай, — слишком тихо попросил Инкер, и снежинки, оседая в его голосе, уносили его с собой, ближе к земле, и Джи едва услышал просьбу, но открыл глаза.       И будто впервые в жизни прозрел.       Он никогда не верил в бога, не был близок к религии и околорелигиозным практикам, не пробовал входить в транс и не злоупотреблял медитацией. Он не верил, что какие-либо явление или происшествие могут подарить иногда такой нужный внутренний покой — разве что апокалипсис и всеобщая смерть, — не был фаталистом или волюнтаристом, но ничего не помешало ему, смотря на обычный зимний пейзаж с высоты если не птичьего, то полёта пчелы, чувствовать так много всего, а себя в итоге — никем и ничем.       Вид с крыши не просто захватывал дух. Ветер, на высоте гремевший звонче и бивший по щекам большее, словно подхватывал и уносил с собой всё выше, куда-то наверх, в пустоту, откуда город станет лишь огоньком или точкой на чьей-то карте. Мир казался маленьким, ничего не значащим, и это вызывало тревогу, волнение и восхищение одновременно.       Где-то внизу жили люди: проезжали машины по трассе, уходящей за город, кричали дети во дворах соседних домов, где-то гас, а где-то загорался свет в квартирах, но, смотря на их жизнь сверху, забыв, что есть своя, Джи подумал, что это всё — какой-то другой, чужой мир, в котором он никогда не жил, которого никогда не видел и в котором люди по-настоящему счастливы.       Потому что, если они счастливы, сидя в своих квартирах, почему для Джи жизнь стала немного легче только тут?       Он обернулся. Посмотрел на глядевшего куда-то вдаль Инкера, сделал аккуратный шаг в его сторону и собирался что-то сказать, но буквы никак не складывались в слова, слова не нашлись и не сложились в предложение, и он так и молчал, собираясь сделать следующий шаг. Когда Инкер посмотрел на него как-то совсем не так, как раньше, будто сам только-только очнулся ото сна, Джи замер.       Город под ногами, ветер за спинами и взгляд глаза в глаза. — Только без обжимашек, а то по тебе видно, — вдргу тихо произнёс Инкер. — Что по мне видно?       Джи и правда был бы не против обнять его в знак благодарности. Было ли в этом что-то ещё, чего не рассмотрел он сам, но увидел Инкер. — Всё. Всё видно. — Тогда почему без обжимашек?       Инкер задумался, а потом это его серьёзное и вдумчивое лицо будто унесло с ветром. — Настоящие пацаны не жамкаются, — прозвучало от него слишком неуверенно для настоящего пацана, коим он, несомненно, себя сейчас считал. — А что они тогда делают, эти твои «настоящие пацаны»? — Инкер на секунду, кажется, даже возмутился, но ответа на вопрос не последовало. — Уж точно не показывают кому попало эдакие местные закосы под лиминальные пространства.       Инкер ничего не понял. Или сделал вид, что ничего не понял. Но в его взгляде возникло что-то новое — или Джи просто этого раньше не замечал, — что-то откровенное — это не какие-нибудь пляшущие черти в глазах из типичных псевдофилософско-любовных фильмах, где жена бросает мужа ради мужчины за семьдесят, которого бабки у подъезда считают извращенцем? — и притягивавшее к себе сильно и беспощадно. И Джи поддался. — Целуются, небось, — серьёзно проговорил он, так и не дождавшись ответа. Инкер уставился на него удивлённо и возмущённо, а Джи, не сдержав улыбки, рассмеялся. Кажется, все квартиры под ними слышали его.       И как тут не улыбнуться в ответ?       Инкер начал затирать что-то про принципы сосуществования настоящих пацанов в своих популяциях, а Джи подумал, что, сморозь он чушь ещё глупее, чем его променадские речи про железную прессуху пацанов, всё равно это странное чувство, заставлявшее внимательно слушать, никуда не делось бы. Хотелось верить, что это о чём-то исключительно дружеском, ведь друзей, как таковых, у Джи никогда и не было, и он верил. Изо всех сил верил, а один вопрос маячил вокруг, застилая пеленой глаза.       Зачем?       Почему ему хотелось давать настолько конкретные определения своим чувствам? Это как желание: назови его — оно не исполнится. Дай чувству имя — оно рано или поздно перегорит. Не лучше ли просто чувствовать? Идти на поводу у себя, подойти к Инкеру, сжать руку в кулак и со всей своей дохлой силы ударить его в живот, чтобы проверить, будет ему больно или нет, насколько твёрдый у него.       Что?       Пресс, конечно. Насколько твёрдый у него пресс. Но проверять, наверное, всё-таки не стоило. Не время и не место. Как-нибудь потом.       Джи снова задумался о чём-то и посмотрел на окна соседней панельки, а Инкер уставился на него. Что-то зудело, искало выход наружу через слова, действия или хотя бы сформированные мысли, но думалось просто о том, как много всего произошло за три недели их знакомства. Он уже даже сводил его на свою крышу. Иногда всё же хотелось понять, уловить что-то витавшее мимо них, но не хотелось. Будто скажи, сделай что — и ничего не останется. Поэтому они просто стояли рядом, иногда пробегаясь взглядом друг по другу, не задерживаясь на столько, чтобы начать стеснять; стояли и думали, думали, думали, но молчали. Метель, сковывающий мороз и опускающаяся ночь — странно, но рядом им было тепло.       Установившуюся тишину разорвал сигнал будильника, и Джи, встрепенувшись, достал телефон из кармана и отключил его. До прихода матери остаётся времени ровно на вернуться и приготовить ужин, если она, конечно, не задержится ещё.       Инкер вызвался проводить его, хотя им и так идти вместе, потому что возвращаться в один и тот же дом. Снегопад не стихал, но внизу, на земле, ветер оказался тише и медленнее, и стало ещё теплее. Джи хотелось поблагодарить Инкера чем-то большим, нежели слова или даже объятия, которых всё равно тот не принял бы — а в голове ветер едва ли не сильнее, чем на крыше. Джи хотел бы, чтобы он знал, что сегодня подарил ему возможность взглянуть на жизнь по-другому, что он успокоил его, что он на секунду или чуть дольше стал для Джи если не центром вселенной, то центром его маленького внутреннего мира. Но как сказать об этом вслух? Поэтому просто обещал себе: я никогда этого не забуду. И тогда, может, по прошествии времени найдутся слова, способные выразить всколыхнувшиеся чувства достаточно точно, найдутся действия, способные выразить благодарность без налёта чего-то лишнего. Благодарность за эти снег, затухавшие перед сном панельки, ветер, холод, людей вокруг, которые сложились в картину, врезавшуюся в память. Благодарность за него рядом — и за то, что теперь Джи знает, что может что-то чувствовать к другим людям.       И, едва Джи зашёл в квартиру, жизнь потекла дальше. Почти ничего не поменялась.       Только взгляды, которые они бросали друг на друга, стали немного другими. Заинтересованнее, длиннее задерживались, стали искреннее, откровеннее.       Инкер почти перестал видеться со своими старыми друзьями, и их клуб по интересам начал рассасываться сам собой. Всё свободное время, так уж получалось, занимал Джи; они не только гуляли, встречались на коротких инкеровских перекурах, вечером разговаривали по телефону, но и постоянно переписывались. Джи даже умудрялся оказываться рядом, когда он собирался сходить в магазин, и не давал ему покупать слишком много пачек сигарет за раз, настаивая на том, что Инкер должен бросить курить. — Кому это я должен?       Джи не терялся. Никогда. И гордо, не терпя возражений, отвечал: — Мне. Мне должен.       И рассказать про всё вообще ему Инкер тоже, наверное, должен был. По крайней мере, Джи заслуживал знать, почему он стал таким, откуда у него постоянно саднящие синяки по всему телу, с каких пор вся его семья состоит лишь из отца, который на настоящего отца и похож не был. Но говорить не хотелось, потому все синяки были аккуратно и щепитильно запрятаны почти всеми возможными способами. Инкер не мог решить, какая причина была главной: нежелание открываться или нежелание заставлять Джи волноваться. Тут и там сплошной криминал — и только.       Инкер, конечно, курить бросать не собирался. Было что-то в том, как Джи каждый раз пристально, но как на восьмое чудо света смотрел на него, пока он курит. Было, несомненно, приятно. И, конечно, хотелось ещё; более того, хотелось, чтобы так было постоянно, а не только тогда, когда он курит и когда Джи думает, что никто на него не смотрит.       Думает, что сигаретный дым для Инкера интереснее, чем он сам? Как бы не так.       Когда наступила весна и причин согреваться на улице сигаретами больше не было, Инкер всё равно не бросил курить. Снег таял, показывались первоцветы, а почки деревьев уже готовились набухать. Зима уходила стремительно, не собираясь возвращаться, и наконец-то стало по-настоящему тепло. Джи, будто впитывая это тепло и весь этот солнечный свет, сам становился ярче — в противоположность ему Инкер становился мрачнее. Говорил тише, меньше и глуше, бессмысленнее, не поднимал глаз на собеседника и постоянно устало вздыхал.       Встретившись в очередной раз, они решили прогуляться. Инкер, ударившись боком о перила лестницы, неудачно завернув на лестничную клетку, зашипел так, будто что-то сломал, хотя едва ли задел что-то. Джи не выдержал и как-то резко выпалил: — Может, скажешь уже? Что случилось?       Инкер замер, развернулся к нему лицом и, всё ещё хмурясь от боли, отвечать не торопился. — Чё? — только и всего. Но Джи видел в его глазах чуть ли не животный страх. Просто не хотел говорить или боялся чего-то? Или кого-то? К тому же, если глаза — это зеркало души, Инкерская бьётся о стены, набивая себе синяки, но не теряя своей очаровательности и красоты. Такая отчаянная, но чуть ли не совершенная — она только у него, Джи уверен. Или он сам себе всё это придумал. — Давай договоримся, — предложил Джи, когда они спустились чуть ниже и оказались в завороте, где проходил мусоропровод, чтобы спрятаться от чужих глаз. — Или ты сейчас же говоришь мне, что у тебя случилось и что происходит, или я… — и весь запал будто закончился, потому что Джи просто не успел придумать шуточное наказание — впору прозвучавшим шуточным угрозам. — Ну-ну, — Инкер усмехнулся, понимая, что его собеседник явно забуксовал. Грех не посмеяться, — чё «ты»-то?       Ещё пару секунд Джи растерянно смотрел по сторонам, а потом, словно в его голову пришла гениальная идея, медленно подошёл к Инкеру и, ухмыльнувшись, прошептал ему чуть ли не на ухо: — Поцелую тебя.       Вот это поворот, подумал Инкер. Это так у нас нынче ФСИН признательные показания выбивает? Если нет, то им явно стоит начать и внедрить такую замечательную идею для сдерживания бунтарских настроений где угодно. Мало желающих быть, в случае чего, расцелованным вертухаем или каким-нибудь сэвэпистом. — Ну и целуй, — поняв, что молчит уже слишком долго, ответил Инкер. И, вроде, прозвучало беспечно, но ноги подкосились. — Не скажешь? — сделав ещё шаг ближе, хотя уже будто бы и некуда было, снова прошептал Джи. — Не-а, — и звучит больше как вызов.       Лицо Джи озарила полу-улыбка, и он, сначала положив ладони Инкеру на грудь, медленно повёл их вверх, закусив губу. В подъезде было тихо, на улице — тоже, будто сейчас они в этом мире только вдвоём, глаза в глаза и дыхание в унисон. Джи медлил, не то сам не знал, действительно ли хочет, не то давал время Инкеру, но, когда его ладони оказались под скулами, он, всё ещё не сдвигая взгляда, в последний раз шумно выдохнув и прошептав ему прямо в губы: «А вот и поцелую», наконец закрыл глаза и не оставил между ними никакого пространства.       Мир Инкера, старательно делавшего вид, что его это не трогает и совершенно не заботит, схопнулся до ничтожной сингулярности, центр чувств которой был где-то в районе губ. Которые сейчас аккуратно и боязливо целовал Джи. И, наверняка, не будь ему так страшно отхватить оплеуху или ещё чего похуже, он бы даже не стал закрывать глаза, чтобы прочитать Инкера как открытую книгу.       А ему просто хотелось чувствовать. Отчего-то, когда весь мир сократился до пары мгновений в слабой, но уверенной хватке близкого человека, просто хотелось остаться в этом мгновении навечно и чувствовать всё то, чего он не чувствовал никогда прежде. Потому что зуд под рёбрами исчез, но что-то внутри заныло, растекаясь по телу глухой болью, отдавая в голову и в грудь, и болело, пульсируя, так сильно болело, что стало трудно дышать. Почти холодящий изнутри панический страх, что скоро это всё прекратится и ему никогда в жизни не доведётся почувствовать это снова.       Почему так? Как разобраться в этой каше, что они намешали?       Когда Джи отпрянул, пытаясь спрятать в темноте закоулка лестничного пролёта порозовевшие щёки, сингулярность не схлопнулась и мир не разрушился, продолжив уверенно существовать дальше, но и гудеть в голове не перестало: гул только нарастал, как и пульсирующая боль где-то внутри. Инкеру стало интересно, чувствовал ли Джи что-то такое же или хотя бы похожее, когда целовал его? Он поднял взгляд на него.       Джи смотрел в ответ.       Немного испуганно, будто загнанный ребёнок, но так искряще радостно, будто получил на Новый год самый желанный подарок. И всё никак не мог отдышаться и отвести взгляд.       И его розовые щёки так сильно хотелось накрыть своими ладонями, что Инкер сам отвёл взгляд, уставившись в маленькое окошко на улицу. Что-то в этом всём было, похожее на метель, что скрывает свет горящих окон в домах, но никак не может забрать счастье людей внутри с собой.