lost again

потому что доброта — это слабость или что похуже <...> я могу быть паинькой или стать задирой, я устала и злюсь, но кто-то же должен быть таким

      Мать изначально была против.       Но и Джи был весь в неё и слушаться не стал: всё-таки впервые в жизни он общался с кем-то так долго, так близко и так легко — можно было и наплевать на то, что о нём думают другие, потому что по-настоящему важен был один лишь тот факт, что с Инкером хорошо — весело, уютно, светло, интересно, словом, так, как ни с кем другим и никогда до. Джи был бы не собой, если бы не построил миллион теорий о том, что лежит в основе зародившегося интереса: может, будоражит только различие в субкультурах, а может, внешность запала в душу, приелась по извилинам и не хочет сползать, может, что-то из абриса, выстроившегося в голове, не даёт спокойно спать — да, миллион теорий, но ни одна не имела значения, потому что факт оставался фактом. И нечего смущаться, если нет лишнего повода.       По крайней мере, сейчас — точно не время.       Может, стоит подумать об этом поглубже когда-нибудь потом, когда будут силы и будет возможность, когда нужно будет сделать какой-то вывод, когда всё это просто станет неизбежным, неотвратимым и станет решающим. Но не сейчас.       Потому что сейчас — это тёмный угол подъезда, шумное дыхание рядом и отголоски тепла чужих губ.       Инкер выглядел удивлённым и смотрел как-то загнанно, не понимая и не зная, что стоит сказать и есть ли смысл вообще говорить что-то. Нужны им слова? Нужен им этот разговор? Когда “мне” стало “нам”?       Но одного нельзя было не заметить: Джи сказал — Джи сделал. И теперь отвечать на изначальный вопрос, кажется, было не нужно: уговор исполнен, санкции применены, наказуемый доволен — ну, в смысле, готовит бунт.       — Что, всё равно не скажешь?       Вот это да, проплыло в голове Инкера, а я только подумал о твоём языке.              Исключительно в смысле аппарата поддержания разговора, конечно.       — Не-а, — и голос дрогнул, но прозвучало достаточно уверенно. И на лицо заползла ухмылка.       Что, весело? Получается, так.       Собирался ли Инкер над ним глумиться? Эта ухмылка навряд ли предвещала что-то хорошее, и не то чтобы у Джи был повод сомневаться в каких-то его моральных или нравственных качествах, но Инкер всё ещё был больше территорией неразведанной, чем понятной открытой книгой, а потому мысли о том, насколько же необдуманным был этот поступок, — вполне закономерно. И угрызения совести, по кусочкам заглатывавшие внутренности, — тоже. И в голове гуляло лишь одно: станет ли этот поцелуй причиной прекращения всех отношений между ними?       И эта мысль — метастазами из мозга в тело, бледностью вместо румянца на лицо, тяжёлыми конечностями и пустым взглядом.       Что он натворил? Он что-то натворил?       Можно ли так глупо потерять то, чего ещё не было? Может ли кто-то подсказать ему, показать наперёд, потому что вот, тот момент, когда, кажется, зудящий изнанку сознания факт приживается: ему не хочется терять Инкера. Ни за что, никак и ни под каким предлогом.              Смотря на него сейчас, что Инкер видит?       А между теплом их тел — очередное воспоминание, одно на двоих. Обрушилось на головы, придавило к земле и не даёт встать, чтобы оценить ущерб объективно.       — Ну ты, — Инкер усмехнулся, а потом спрятал усмешку за поджатыми губами, — канеш, молоток, прям настоящий поц, — и это честно первый раз, когда кто-то называет Джи пацаном, — как сказал — так сделал, — и Инкерские руки всё никак не могли успокоиться: летали вокруг, что-то рисуя в воздухе.       Он смущён, и это заметно. Ущерб адекватной оценке всё ещё не поддавался, потому Джи решил, что будет думать так, как ему удобнее: ущерба нет, ничего не было, но всё — в памяти.       — Ха-а… — вырвалось у него, и, пожалуй, это единственная оценка случившемуся.       Инкер впервые решил проводить его до самой квартиры, попрощавшись, только когда дверь уже открылась и Джи почти скрылся внутри. Напоследок он, обернувшись, ярко улыбнулся, пока его глаза словно искрились радостью — так, что Инкер никак не мог избавиться от этого образа даже после того, как дверь захлопнулась и его и след простыл.       Но стены помнят. И воздух, шлейфом искрящийся до этой самой квартиры, тоже помнит. И Инкер — теперь даже навряд ли забудет, потому что подъезд давно пуст, а он всё видел перед собой эти глаза и эту улыбку.       Окей, подумал он, окей. А что это за хуйня?       И в этот раз не спасла даже темнота.       Джи старался лишний раз не вспоминать ничего, но, когда пришло время ложиться в кровать и вокруг всё затихло, память всё подсовывала все эти картинки будто карточки на заучивание, мол, захочешь — не забудешь. А Инкер будто и не знал, что так вообще можно: стараться не думать — потому без конца сражался сам с собой, пытаясь найти ответы на эти в край доставшие вопросы: что произошло? это было правильно? почему это произошло? и почему было приятно?       Почему кажется, что так много думать — это что-то про прошлое?       А почему тогда, в этом подъезде, когда показалось, что мир перестал существовать, так хотелось остановить время, чтобы этот миг стал бесконечным? Есть ли этому причина? И не приснилось ли, случаем?       Может, и приснилось. Потому что Джи иногда казалось, что Инкер не совсем реальный. И он не мог перестать думать о том, как тот выглядит, как говорит, как улыбается, как покраснели его щёки и как приподнималась его грудь от сбитого дыхания, как его руки тогда, когда было страшно, кажется, потянулись куда-то ближе к нему — или всё-таки показалось? И что хуже? А кровь стыла от одной лишь мысли, и где-то внутри становилось больно, будто рёбра поломали и они держат лёгкие в своих кривых опасных тисках: нет сил дышать. Нет возможности сделать вдох. Хотелось уснуть, оставить мир где-то там и отправиться в свои мечты, представив, что тогда миг всё-таки стал бесконечен или время после потекло по-другому, что всё случившееся продолжилось по-другому, что всё это никогда не заканчивалось. Закрывая глаза, Джи продолжал видеть перед собой лицо Инкера, распалённое не то удивлением, не то чем-то немного — или совершенно — другим, что не так очевидно, не заметно во взгляде и не понятно по движениям; что лишь витает в воздухе и создаёт напряжение, но не давящее и едва ощутимое сначала — покалыванием в кончиках пальцев, немного сбивавшимся дыханием и заходящимся сердцем. Будь у Джи право давать названия, выбирать категорию и причислять к группам, он бы без сомнения, но с лёгким испугом сказал, что это — самая настоящая страсть. Будто на подкорке, где-то в ладонях, зажатое между пальцев, оно уже было между ними давно, они уже дали этому правильное определение, потому в голову и приходило только это ярко-красное “страсть”; будто было так много всего, никак не сходящегося воедино, не сжимающегося в одну кучу, что кружилось в голове: мелкие детали, едва примеченные, не обдуманные даже наскоро и забытые в стремительном потоке дней. И оставалось только лежать в кровати, замотавшись в одеяло, и гладить Жозефину, мысленно общаясь с ней, воображая, какой у неё голос, лишь бы только вытолкнуть из сознание его голос, его лицо, его взгляд. Его улыбку. Всего его.       А мурчание кошки, кажется, успокаивало, всё-таки уносило куда-то в страну снов, и наконец-то приходил такой нужный и долгожданный покой от всего — от мыслей, от слов, от него: этой ночью ему ничего не снилось.       И когда на следующий день Инкер прислал ему сообщение с просьбой выйти с ним, постоять рядом, пока он курит, — обыденное дело, ничего сверхъестественного, всё реально как всегда, но Джи дрожащими пальцами сослался на занятость и никуда не пошёл, накрыв ладонями горящие щёки. Как пятнадцатилетка, ей-богу. Хотя почему “как”?       Он и правда чувствовал себя по-особенному наивным, добрым и каким-то невзрослым рядом с Инкером. Потому никуда и не пошёл, сославшись на занятость, хотя сам вот уже битый час лежал на полу, уставившись в потолок. И нет бы думать что полезное — ну, хоть смысл жизни искать или пробовать на себе софистику, — так и в голове из-за углов маячила только та самая макушка. А в остальном — пустота. И как тут вообще жить?       Инкер, прочитав ответ на свою просьбу в виде пары слов, незаметно выскочил из квартиры — лишнее внимание ни к чему — и стоял у подъезда, закуривая. В полном одиночестве. Так, как это было когда-то. Когда-то до того, как в его жизни появился Джи. Будто и миллион лет уже знакомы, но нет, он вот, здесь, на другом этаже, и они знакомы сколько? Пару недель? К хорошему и правда быстро привыкаешь: вот и он привык, что рядом всегда маячила рыжая голова, потому и не обижался, не грустил и не ощущал, в общем-то, какой-то боли или какого-то недовольства: в груди только немного зудело, оповещая, что сейчас ему просто не так, но жить дальше можно. И кто Инкер такой, чтобы сказать что-то против?       Глупо раскидываться шансами на жизнь, когда их не так уж много.       Поэтому ничего делать он не собирался: если Джи никуда не хотел идти, значит, так тому и быть. Они могут обходиться друг без друга — это для Инкера было аксиомой, существование которых в геометрии — единственное, что он действительно выучил и запомнил за весь школьный курс. Конечно, сложись его жизнь немного по-другому, может, он закончил бы школу хотя бы без троек, но в нынешней ситуации успокаивал себя мыслью, что вообще закончил. А то всякое могло случиться.       Когда он встретил знакомых парней со двора, легче не стало — тяжело-то тоже не было. Привычная обстановка лишь сильнее расслабляла, вынимая из головы ненужные мысли одну за другой, позволяя погрузиться в жизнь здесь и сейчас, впитывать происходящее, отдаваться моменту — так, как это было когда-то раньше. И не то чтобы Инкер совсем поменялся и скучал по этому, но в последнее время окружающий мир предстал под каким-то совершенно новым и непредсказуемым углом, оставалось лишь смотреть и учиться воспринимать — это просто запасной план на случай краха всех надежд, поэтому теплится он где-то в задворках сознания. Так-то ничего не поменялось, правда. Всё по-прежнему.       — Ну чё, как этот твой дружок-то новый? — без тени издёвки и будто бы с искренним интересом спросил один из парней, шедший справа от Инкера.       Ничего не поменялось, всё по-прежнему. Да?       — Странный, но прикольный, — после раздумий ответил Инкер, кратко и ёмко. — Ну, короче, вставляет, нормас.       Парни приняли это на счёт Джи как человека и уважительно в знак согласия закивали: их группка собиралась вместе изредка, больше для виду, а у каждого где-то там была своя жизнь, и они лишь делились какими-то деталями — что это за тип отношений, они и сами не понимали, просто привыкли так, с самого детства прикипели друг к другу. Были все разные, друг на друга непохожие, но зачем-то держались вместе. Почему?       Один из парней в тишине внезапно издал смешок, а потом, через секунды раздумий, рассмеялся совсем и принялся говорить. Выложенная им идея единогласного одобрения не получила, кто-то отмолчался совсем, а сам Инкер, кажется, даже покраснел от того, как смутился, активно протестуя. Но в тишине голос протеста сначала утихает, не найдя поддержки, а потом и вовсе заглушается хором.       И разговор стал больше похож на месиво, где голоса не слушают и не слышат, и всё как-то решилось само собой, пока Инкер, отрешённо шедший чуть позади, задумался над чем-то своим.       В следующий раз после поцелуя они встретились лишь спустя неделю, случайно столкнувшись на улице. Миг, в который их взгляды пересеклись, всё это время был для Джи страшным сном, но, когда сон начинал становиться явью, мир, трижды проклятый что одним, что другим, не пал, жизнь продолжилась — ни осуждения, ни презрения, ничего подобного в глазах напротив, только немного удивления из-за неожиданной и незапланированной встречи. Видимо, можно снова видеться друг с другом, не боясь осуждения с противоположной стороны?       Джи всё-таки неделю не видел Инкера, успел соскучиться, а потому взгляд, наполнившийся тоской, уловил, что бывшая когда-то его неотъемлемой частью мрачность с лица парня спала, а в груди теплело осознание, что случилось это, вероятно, аккурат после поцелуя, хотя надеяться на это, наверное, было глупо. Глупо было быть таким самоуверенным. Но почему-то так хочется.       Внезапная встреча перетекла в разговор, начавшийся скомкано и будто совсем случайно. Так же неловко, словно они познакомились заново только что. Отрыли друг в друге что-то новое, чего не замечали и не видели раньше, но что безумно хотелось запомнить и отложить в памяти в коробочку с надписью “личное”, чтобы больше никому, никогда и нигде, чтобы только друг для друга. И это не то чтобы открытие, всё это как-то подсознательно укладывается само по себе, и вот сейчас идти рядом и разговаривать — лучшее, что, по мнению Джи, случалось с ним за всю последнюю неделю, потому что в одно мгновение стало спокойно, тепло и приятно, и больше ничего не нужно для настоящего маленького — одного на двоих — зимнего счастья. На фоне белого снега чёрным пятном расплывались слова матери, которые она как-то, не особо задумываясь, бросила в сторону Инкера: “Он — плохая компания, он не для тебя”, пока они шли по улице, перебрасываясь короткими фразами. Были секунды и часы, когда Джи позволял себе забыться и поверить, что она права, ведь они настолько разные, что даже непонятно, как могут стоять рядом, но в остальное, бесконечно долгое время, проведённое вместе, он никогда не позволял этим мыслям побеждать, даже появляться в голове, гнал их дальше и дальше, ведь иногда можно же наплевать на слова мамы. Даже если она действительно может оказаться права. Потому что сейчас это не имело никакого значения: если ошибаться, то только самому и не пытаясь убежать, избежать и сбежать.       — Слушай… — тихо начал Джи, но так, чтобы собеседник услышал, словно боялся спугнуть непонятно что или непонятного кого.       — Чё ты там? — когда продолжения не последовало, Инкер взглянул на замолчавшего в стеснении и опустившего глаза прямо себе под ноги Джи.       — Я хотел спросить… — он снова замялся на несколько секунд, не решаясь заговорить, а потом, набрав в грудь побольше воздуха, выпалил будто даже одним словом: — Слушай, я видел у тебя очень много синяков, откуда они? Ты же знаешь… — снова замолчал, подбирая слова, и сам не понимал, чего хочет добиться. — Я просто много об этом думал, очень много, и то, что в итоге придумал, мне не очень нравится.       Снова началась метель, но не такая сильная — последнюю неделю не было и дня без снегопадов. Они не отходили далеко от дома, просто блуждали по округе, где-то рядом, по протоптанным уже тысячи раз тропинкам, а мимо мелькали увиденные столько же раз панельки, площадки и машины. Скоро, наверное, должна бы прийти весна, в воздухе уже пахло теплом, но земля до сих пор была укрыта плотным снежным одеялом, температура подниматься ближе к плюсовой не спешила, оставаясь на стабильных минус пятнадцати или около, только дни по календарю сменялись. Если тепло одеться, не замёрзнешь — логично и просто, но Джи, поглядывая на Инкера, отлично понимал: тот ни за что не оделся бы достаточно тепло — одна из тех вещей о нём, которую он пока не мог понять. И это волновало. Кажется, он как-то раз уже пытался попросить Инкера одеваться по погоде, но в ответ получил невнятный не то посыл куда, не то просьбу не влезать, а потому ради их общего спокойствия попытки не возобновлял, потому что понимал: это бессмысленно. Даже если с виду Инкер не похож на современного гения, совсем уж тупым, Джи уверен, он не был и прекрасно сам всё понимал. Но сейчас вот почему-то захотелось снова попросить — а нужно ли это?       На горизонте замаячил их подъезд. В полном молчании, как и долгие минуты до этого, стоило пройти ещё с десяток метров медленным шагом нога в ногу, и теперь нужно было останавливаться, а потом и вовсе расходиться.       Джи оглянулся вокруг. Почему-то обстановка казалось такой не совсем зимней, и хотелось впитать воздух вокруг в себя, чтобы кожа запомнила этот холодный ветер и таявшие на щеках — своих и чужих — снежинки. Где-то вдалеке, наверное, из открытого окна, играла музыка, и картина момента больше стала походить на кадр фильма с каким-то глупым саундтреком. Метель, холодный ветер, сокрытые от глаз дома, и лицо Инкера прямо напротив, выражавшее лишь пустоту.       Отсутствие всего.       — Да это так… ничё, — Инкер старался говорить как можно увереннее, пожав плечами. Внезапно дверь подъезда открылась, и оттуда буквально вывалился прямо в снег мужчина, запинаясь при каждом шаге, казалось, о сам воздух. Он помутнённым взглядом окинул обоих парней, через пару секунд чему-то усмехаясь, и с мешком мусора в руке пошёл куда-то дальше — обнадёживало, что в сторону мусорки, может, хотя бы пакет сегодня нашёл себе достойное пристанище? Мужчина никого не узнал, потому и не остановился, но у Инкера засосало где-то под ложечкой, потому что он-то его узнал. Смотрел ему вслед: шатавшись, едва переставляя ноги, всё дальше удалялся в метель, медленно исчезая из виду. Учитывая расстояние до мусорки, у них было максимум минут десять ещё на поговорить, не больше.       Инкер ехидно усмехнулся и, махнув куда-то в ту сторону рукой, произнёс:       — Знакомься. Мой батя.       Джи удивлённо, следя за направлением руки, оглянулся в сторону ушедшего, но видно уже никого не было. В его голове уложилось только понимание натянутости отношений между отцом и сыном, потому что представление Инкера было невероятно желчным и каким-то даже отчаянным, и пока что думать о чём-то другом не получалось. Может, отношения были не просто натянутые. Если они вообще были. Инкер глянул на лицо Джи, которое всё ещё было вытянуто в удивлении, и продолжил говорить:       — Чё там у нас сегодня? — он на пару секунд задумался, нахмурив брови, и Джи хотелось, чтобы эта пара секунд растянулась на одну или две вечности, чтобы он успел сохранить в памяти эту морщинку, залёгшую между его бровей, но не успел услышать то, что будет дальше: это ему определенно не понравится. Всё, что случится, должно случиться, но так не хотелось. Ну почему судьба не может сжалиться над ними хотя бы один раз?       Что за череда?       Трёхраздельная, всплыло в голове. Интересно, в квартире Инкера есть хотя бы одна череда?       — О, точно, — наконец продолжил тот, — пятница. Сёдня.       И сказано было таким тоном, будто это действительно объясняет вообще всё в этом мире.       — Двойной фуршет, — больше для себя добавил Инкер, но Джи услышал тоже. И мысленно отметил, что собеседник слово “фуршет” не только знает, но и в разговорах использует — это почему-то кажется важным, как, впрочем, и всё остальное, связанное с Инкером. С недавних пор. Сколько они знакомы? Достаточно давно, чтобы можно было зацикливаться?       Они помолчали ещё немного.       — Минут через пять он вернётся, тебе лучше идти, — не то совет, не то просьба или больше мольба, а может, и вообще всё вместе, и Джи готов был отдать всё, что угодно, чтобы больше не слышать такой голос Инкера. Не переставал удивляться — не переставал удивлять. Джи показалось, что хотя бы из-за этого они идеально друг другу подходят, да? — Иди, давай. Я потом всё расскажу, — добавил Инкер через пару секунд настойчивее и как-то ещё тоскливее.       Джи даже не знал, что голосом можно выразить так много всего. Молебно, надрывно, убеждённо и убеждающе — словом, так, что не получилось ослушаться, хотелось только оставить что-то напоследок, потому что это уже не тишина перед бурей, это самый настоящий ураган, уже налетевший и от которого уже поздно прятаться; хотелось оставить кусочек тепла, к которому можно было бы возвращаться, когда стало бы слишком холодно.       Кто они такие, чтобы снова и снова делиться теплом?       Поэтому Джи на пару секунд, не спросив разрешения, обнял Инкера — сжал так сильно, что, наверное, тому было больно, но его рука всё равно скользнула ему на спину, слегка, чуть ощутимо, погладила и опустилась обратно, молчаливо призывая отпустить. Что-то должно было случиться: что-то большое, огромное, грандиозное не только и не столько по размеру, сколько по смыслу, но тревога ясности не вносила, к чему это приведёт; с каких пор лавина из мира Инкера так погребла под собой Джи? Почему это что-то катастрофическое теперь нависало над обоими, ведь раньше он стоял там один, когда миллионы раз раньше ждал последние секунды перед тем, как отец вернётся?       Плохое или хорошее?       Даже если Джи не привык делить вещи на категории.       Даже если Инкер не знал, что вещи вообще обычно принято делить на категории.       Они просто попрощались друг с другом, не совсем понимая, когда увидятся в следующий раз.       Когда рыжая макушка, в последний раз обернувшись, скрылась за подъездной дверью, со стороны послышался шорох идущего по снегу человека. Инкеру не нужно было оглядываться, чтобы понять, что это он.       — О-о, — затянул он, наконец узнавая сына, — ебать! — больше хрип, чем смех. — Сынуля!       От этого тошнило. Хотелось бежать. Раствориться в снежном покрове вокруг.       Потому что, когда отец с улыбкой на лице подошёл ближе, вместо слов последовала пощёчина.       — Где шляешься?!       — Не твоё дело, — щека противно жглась, и мороз на улице только колол сильнее. Инкер попятился ближе к двери в подъезд. — Домой иди. Алкаш.       — Да как? Как ты смеешь так разговаривать с отцом? — и это были больше не вопросы, а просто крики. Такие громкие, что, Инкер уверен, Джи слышал, даже если окна в комнате были закрыты. Да и вообще: все слышали. Наверняка. Все, кто умел слышать. Все.       Каждая панелька — отдельный мир.       Весь мир.       Во взгляде отца Инкер ясно видел ненависть — скорее всего, направленную на него. Он никогда не отличался самолюбием, но и особых изъянов в себе не видел, что не относилось, конечно, к сыну: тот был разве что не дьяволом во плоти, воплощением всего самого ужасного, виноватым во всём, просто потому что существовал.       Только вот отец Инкера никогда не задумывался над тем, что сын — это просто отражение его самого.       — Домой! Марш! — очередной крик и толчок в плечо. А потом, следом, злобно шипя, прямо в самое ухо, обжигая алкогольным дыханием замёрзшую кожу: — Дома разберёмся.       Было тошно. Из-за перегара в лицо хотелось только одного: проблеваться — но Инкер только зажмурился на пару секунд и, едва успев, пока не закрылась дверь, вбежал в подъезд за отцом. Его всё-таки лучше не злить ещё больше. Всё равно уже ничего не исправить — лучше и правда не делать хуже, хотя, казалось иногда, куда хуже-то? —лучше просто повиноваться.       Может, мир не будет несправедливым вечно. Может, этот человек когда-нибудь отплатит за то, что совершил.       И за то, чего не сделал.       Сохранять стройность мыслей и преследовать какую-никакую логичную цепочку в них достаточно проблематично, когда мозг красными сигналами под изнанкой век сигнализирует о том, что прилетевший кулак куда-то в рёбра — может, это был не совсем кулак, то есть даже не рука, проблематично же, — это безумно больно и с этим что-то нужно делать. Желательно, бежать, бежать, бежать. За последнюю минуту Инкеру показалось, что отец превратился в Шиву какого-то — откуда он знал вообще, кто это? — у которого рук больше, чем миллисекунд в часе, и вдобавок столько же ног, и в этой комнате, в этом доме — в когда-то любимой панельке, — в этом мире нет места, где можно было спрятаться, укрыться, куда можно было уйти, убежать, где можно было исчезнуть.       Хотелось спокойствия.       Был только ураган.       Катастрофа.       Инкер старался уйти в свои мысли, ведь там-то есть то, ради чего стоит продолжать пытаться жить. Вспоминая какие-то давние куски жизни, он был там, где всё хорошо, где не нужно переживать, терпеть, быть тут — он был там. И, когда отец уже вышел из комнаты, Инкер ещё долго оставался там, в себе, пытаясь за хвосты ухватить те последние часы дней, когда было не так плохо, но время утекало сквозь пальцы, даже песчинок не оставалось под ногтями — обрушивалась тишина, в какой-то момент разбудив и заставив подняться, ощущая, как болит вообще везде.       И кашель.       Так больно не было давно. Может, на работе у отца был неудачный день — оставалось только гадать, ведь Инкер давно такие вещи узнаёт далеко не из разговоров. Когда всё успело так поменяться? Потому что хотелось взять откуда-то и принести сюда маму, чтобы хотя бы она попыталась что-то сделать, что-то сказать и достучаться до этого полоумевшего, но этому не суждено было случиться: её нет.       Её нет.       Надежды нет.       Какое-то время Инкер пролежал на диване и, когда боль немного притупилась, встал и медленно подошёл к зеркалу, сразу накидывая вариантов получения этих синяков — ну, даже больше галактик — и кровоподтёков, которые сгодились бы для Джи, потому что некоторые из них едва ли можно было спрятать за одеждой.       Всё его тело, он весь сам — это одна большая, постоянно саднящая и кровоточащая рана, которую никто не видел, а потому не знал, как залечить. Может, там вообще где переломы, вон, грудная клетка болит так, что хотелось на стенку лезть, может, это сердце — не разбилось, просто старые осколки по-новому врезаются во внутренности.       Но в этот раз как-то по-особенному хотелось, чтобы всё было в порядке, насколько всё вообще в этой ситуации может быть в порядке. Он смотрел на себя в зеркало, и в голове никак не укладывалось, как его тело, едва получавшее один адекватный приём пищи за день, не считая кучи выкуренных сигарет, всё ещё способно это выдерживать — почему он ещё не умер?       Всё тело — сплошная клякса. И как бы сильно ни хотелось благодарить его за выдержку, получалось только ненавидеть.       Потому что выглядело как минимум неэстетично, а то и страшно. Даже Инкер, далёкий от разделения вещей на категории, не мог не заметить, как ужасно, вероятно, выглядел со стороны.       Плохо. Тошно и плохо — сейчас стало, по-настоящему. И много злости сверху, которая хранилась и бережно укладывалась в самые дальние уголки сердца, чтобы никого ненароком не ранила и не задела, — и всему требовался выход, потому что бесконечно копить всё в себе он никогда не умел и учиться не хотел, поэтому быстро собрался и, стараясь не обращать внимания на то, что тело еле как несёт само себя на ногах, выскочил из квартиры, быстро вытаскивая сигареты и зажигалку, только оказавшись на улице. Ветер успокоился, и на улице было тихо, только снег продолжал спокойно опускаться на землю. Так же спокойно он прикрыл глаза, медленно втягивая дым внутрь, и казалось, что мир замирает, пока огонёк на конце сигареты разгорается ярче.       Инкер открыл глаза, оглядываясь и выбирая направление. Было, на самом-то деле, всё равно куда: идти и идти, лишь бы не замирать, идти куда угодно, лишь бы подальше отсюда: он знал, что мог натворить.       Дым не обжигал. Внутри приятно теплело, пелена вокруг становилась плотнее, и голова начинала гудеть, пока колени дрожали — так всегда было, когда он затягивался слишком сильно, но сейчас было только на руку, — и только горечь, оседая где-то внутри, постепенно возвращала в реальность, где пелена не из снега и дыма, а из злости. Потому что она всё ещё никуда не девалась. Оставалась внутри, прячась на неопределённый срок, готовая выйти из укрытия при первой возможности, в любой момент, как только позовут — даже если звать никто не будет.       Он знал, что мог натворить.       И всё равно, когда пришло сообщение от Джи с просьбой встретиться, Инкер, ни секунды не раздумывая, быстрым шагом направился обратно к дому, ведь сам и не заметил, как ушёл-убежал-спрятался. Первая-вторая-третья — и потерял счёт сигаретам, но было всё равно. Потому что он знал. Знал, но пошёл.       — Выглядишь не очень, — признался Джи в тот момент, когда Инкер остановился напротив. Лестничная клетка обоим вдруг показалась слишком маленькой, слишком узкой: сколько ни уходи назад, он вот, стоит так рядом, так близко. И как только получалось быть так рядом, так близко?       — Бывает.       — Ты в порядке?       Инкер молчал. Долго смотрел под ноги, слушал тишину подъезда, прикрыв глаза на секунду, а потом резко поднял голову, уставившись в глаза напротив. Взгляд его был каким-то диким, даже пугающим, и Джи видел его впервые, но не смел отвести глаз, потому что даже этот страх, кажется, один на двоих.       Сколько мгновений, секунд, минут прошло, прежде чем лицо Инкера оказалось так близко к его?       Он не помнил.       Время утекало сквозь пальцы, и даже песчинки не оставались под ногтями.       Никто из них двоих не знал.       Потому что дикость и животный страх, кажется, один на двоих — Инкер с какой-то дёрганой остервенелостью буквально впился в губы Джи, прижимая ладонью на шее ближе к себе, чтобы он не смел убежать, даже если боялся. Но в этот момент они чувствовали друг друга как-то по-особенному тонко, и Джи, робко прикасаясь к его скуле, пытался сказать, что не стал бы убегать — знал, что этого хватит, потому что слов недостаточно. Он прижимался, несильно и не напирая, просто пытался сделать то, что делал всегда: пытался поделиться своим теплом, пока была возможность — и когда спина коснулась холодной стены, которая ощущалась даже сквозь наскоро накинутую, но шерстяную толстую кофту, тепла хватило на обоих. Инкер целовал рвано, неритмично припирая к стене сильнее, но ладонь на шее теперь больше грелась, чем держала, и Джи тоже это чувствовал: нерационально сильная потребность быть рядом и сильно ближе сейчас ощущалась острее.       Плохо или хорошо?       Может, неправильно?       Но почему рука Джи, плавно скользнувшая на талию Инкера, несмотря на ощущение пожара и катастрофы вокруг, ощущалась так, будто это и есть её место?       И всегда было.       И это ощущение пугало больше, чем всё остальное.       Я знал, что что-то будет, с того момента, как увидел тебя в первый раз.       И колено Инкера между ног Джи, и его бедро, как-то странно прижатое к паху.       И руки-руки-руки.       И подъездная тишина.       Было жарко. Очень. Инкер знал, но все равно пришел, а теперь и не жалел вовсе. Ему нравилось стоять вот так, чувствуя тепло Джи так рядом, особенно — правой ногой, прижимая его всем телом к стене, постоянно затыкая поцелуями, чтобы он не смел возражать, потому что Инкер боялся этого: боялся быть отвергнутым, хотя и не осознавал этого в полной мере. Как и того, что этот дикий страх потерять — один на двоих. Ему нравилось вот так: без слов, зато красиво, тепло и приятно, и с тем, кто и был нужен.       С того момента, как увидел тебя в первый раз.       С тем, кто, кажется, стал немного больше, чем просто лучшим другом — или не был им с самого начала. Но так было правильно: рядом. Так было хорошо. Так было нужно — только рядом, прижимаясь вплотную друг к другу, только так, чтобы наконец понять, что так волновало все эти последние дни.       Потому что, может, ещё не любят, но уже влюблены — с того момента, как увидел тебя в первый раз.       И сегодня, на один вечер, показалось, что это похоже на сказку.       Когда где-то наверху хлопнула дверь, Инкер моментально отпрянул от Джи, прошептав на ухо: «Продолжим потом», и, не оборачиваясь, ушёл домой, разгоряченный желанием, пылающий внутри и снаружи, одурманенный этими беспорядочными поцелуями. Джи, стараясь отдышаться, согнулся, глупо улыбаясь. Ему тоже нравилось так: быть прижатым к стене, быть возбуждённым действиями Инкера, быть раздражённым его бедром на своем паху, потому что хотелось больше. Больше, чем получилось отдать друг другу, больше, чем они в принципе могли отдать друг другу за всю свою жизнь, даже если бы провели ее вместе с самой минуты рождения, не покидая и не отпуская никогда. Ему нравилось так: знать, что теперь Инкер расскажет ему всё, что только можно — и даже то, что раньше, казалось, нельзя рассказать никому.       На один вечер показалось, что всё это может быть сказкой.       Только откуда знать, начав читать, что сказка окажется грустной?       Чёрные дома скалят окна, скалят окна       Где-то там и я