а под звездами на крыше тепло

если хотели забыть обо всём, то почему не забыли сразу мы? словно главные герои кино "вечное сияние чистого разума".

       Хлопок железной двери отрезвляет на фоне звуков бушующего ливня: гром раздается эхом по всем городу, а здравый смысл кричит о том, что на крыше, несмотря на громоотводы, нельзя находиться во время грозы. Промокший до нитки, Арсений не может прийти в себя — всё вокруг расплывается, а слова молодого человека, что только что ушел, захлопнув за собой дверь, пытаются сложиться в голове мужчины в одно.        Слова Антона.        Арсений приходит в себя и будто бы по команде "отомри" он срывается с места, не обращая внимания на неприятно облепившую тело мокрую одежду, из-за которой хочется вывернуть самого себя наизнанку. Мужчина выбегает на лестничную площадку, преодолевая ступени за три шага и звонит в уже знакомую квартиру на одиннадцатом этаже.        — Антон, открой! — громко говорит Арсений, не дожидаясь ответа после звонка.        Глухой стук издается по входной двери несколько раз, однако никакой реакции и не следует. Вода капает на пол, отчего противный звук капель разбивается о поверхность, заставляя Арсения поежиться от ощущений. Молчание за дверью капает на нервы так же, как и эта чертова дождевая вода.        — Мы же взрослые люди, Антон, ты же сам сказал, открой, — отчаянно произносит мужчина.        Замок резко проворачивается, заставляя мужчину тут же сделать шаг назад, а дверь открывается перед ним.        Недовольная физиономия парня с мокрыми от дождя волосами уставляется на Арсения, который начинает говорить, но тут же остается перебитым:        — Ну вот, я взрослый, открыл дверь, что дальше? — скептически произносит парень, зачесывая челку назад и буравя взглядом мужчину.        Арсений выдыхает и говорит:        — Спасибо, — он наклоняет голову в издевательском жесте. — Пустишь?        Шастун приподнимает брови, оглядывая собеседника, и тут же парирует:        — Нет.        Громкий хлопок двери со скрежетом разносится по подъезду, заставляя Арсения вздрогнуть от неожиданности. Досада пробирает до костей вместе с холодом от мокрой одежды, а гнев, наоборот, начинает разгонять кровь по телу и разжигать огонь внутри.        Хочется ударить металлическую дверь, закричать, что есть силы, биться головой о стены, лишь бы не находиться в таком унизительном положении — с мокрыми волосами, одеждой, отчаянием в глазах и где-то внутри, тревогой, от которой сводило все внутренности и, черт возьми, неутолимой злобой, что вечно вставляла палки в колёса в жизни Арсения.        Слова Антона вновь всплывают в голове мужчины, отчего становится стыдно. Неужели он хотя бы сейчас не может взять себя в руки и бороться не за свою гордость, а за то, чтобы просто попытаться пойти навстречу тому человеку, что занимает далеко не последнее место в его жизни?        Может, стоит хоть раз подумать о том, что он чувствует на самом деле, а не бесконечно прятаться и убегать от собственных эмоций?        Он делает глубокий вдох и заправляет мокрые волосы за уши, разворачивается к лестнице и спускается вниз, желая пройтись по ступеням, а не ехать в лифте.        У него ещё есть время, чтобы всё обдумать, а не бросать всё дело импульсивности.

***

       Протяжный противный свист чайника, разрезая тишину, сообщает о кипении, Арсений вскакивает, отключая плиту, пока Настя разрезает желейный торт с кусочками вишни, раскладывая по тарелочкам.        — Давай только договоримся, — девушка присела за стол, протягивая блюдце собеседнику, — сегодня без твоей любимой хуйни а-ля "не буду вдаваться в подробности". Ты рассказываешь мне все.        Последнее предложение звучало довольно грозно, отчего Попову не оставалось ничего, кроме того чтобы согласно кивнуть, засыпая жидкость сахаром.        — Господи, ну куда ты столько сыпешь? С тортом же чай, — пробурчала недовольная Анастасия, закатывая глаза, но заметив, что от ее друга не было никакой реакции, нахмурилась, делая вывод о том, что в этот раз все действительно плохо.        — Ты же понимаешь, о чем я хочу поговорить, да? — не снимая взора со стола, задал вопрос преподаватель, и девушка поджала губы.        — Антон? — догадалась та.        — Верно... — Арсений прикусил щеку, услышав знакомое имя.        Прошло около трех дней, наверное, если Попов вообще правильно посчитал, с момента их разговора, и мужчина не написал ни слова, даже не позвонил, оправдывая себя тем, что в этом заключалась просьба Шастуна, но эта ложь была настолько очевидна, что учителю самому от себя становилось тошно. Все это время назвать состояние Арсения можно было только апатией, он ничего не хотел делать, да и не мог, еле впихивал в себя кусок еды, все книги, что он прочитал, на самом деле поняты им не были. Пронося взор между строк, мужчина думал только об услышанном, кривился, будто на самом деле ему зря наговорили гадкого, после чего убеждался в собственной трусости и тянулся к телефону, откидывая его подальше.        Настя отломила кусок десерта, томясь в ожидании разговора, но товарищ молчал, сжимая в руках чайную ложку, словно находясь во сне.        — Арс? С тобой все нормально? — девушка тяжело вздохнула, уставившись на огромные синяки под глазами друга.        — Да... В общем, мы поссорились в апреле, очень поругались, я даже чашку разбил, — мужчина усмехнулся, — ладно, не суть. Мы поцеловались. Потом не говорили об этом, ну... Там трагедия с Евой, вообще об этом никто не думал.        Лазарева закусила губы, вспоминая о ужасе, что настигнул их этой весной, печально нахмурила брови, давая Арсению несколько минут обдумать сказанное.        — Потом я видел, как ему плохо, да и сам страдал, короче мы спасали друг друга. Общались, поддерживали, все было по-обычному, пока Антон сам не напомнил о случившемся между нами. Мы поговорили, и я сказал, что все это ничего не значило, ведь я его учитель...        Попов посмотрел на подругу, что беспечно отпивала малиновый чай, внимательно слушая. Никакого ошеломления, да вообще малейшей реакции на ее физиономии не выражалось, только любопытство, что же было дальше.        Мужчина удивился, от эмоциональной девушки он ожидал гораздо больше, чем просто кивок головой, но решил продолжить свой рассказ.        — Потом выпускной, дальше в ресторан пошли, там подрались, поцеловались, я опять ушел, — преподаватель вздохнул, потирая лицо руками, — и три дня назад на крыше он высказал мне все. Какой я мудак, как я над ним издеваюсь, а сам зацелованный кем-то был, и мне было так обидно и злостно, что я его еще в этом упрекнул. Он просил больше не писать, не звонить, пропал, а я его даже в школе уже не могу увидеть. Вот.        Арсений закончил повествование на последнем издыхании, на его лице читалась мольба о помощи, он чувствовал, как он запутался, чего он только не натворил, считая себя взрослым и правильным, а сейчас, казалось, что даже нетронутый кусок торта насмехается над его глупостью, да и Настя не выразила ни капли удивления от его необдуманных поступков, совершенных им в полной уверенности, что все так и должно быть.        — Ты влюблен в него? — спросила девушка, делая последний глоток их опустевшей чашки, и мужчина непонимающе покосился.        — Я не могу так легко на это ответить... Но мне абсолютно точно было грустно последние дни, и я хотел его видеть, ну...        — Ты идиот, — высказала Лазарева, с громким звоном бросая ложку на стол, — мне больше нечего сказать.        — Ты вообще не удивлена?        — А что мне удивляться? Ты постоянно пьяный сидел, талдычил о нем, я тебе все одно говорила — взять себя в руки и сделать хоть что-то, а ты все отговорки придумывал. Ты моей поддержки ждешь?        — Вообще да, это именно то, чего я и ждал от своей подруги, — раздраженно выдал Попов, отодвигая подальше полный стакан чая, чтобы сложить руки на стол. Ощущать себя неправым - худшее чувство из всех возможных, даже если это и так, и Арсений бесится, хмурит брови, сжимая ладони в кулаки.        — Ты же ведешь себя как ребенок. Ты считаешь, что ты весь из себя такой правильный и умный, но из вас двоих только Антон поступает так, как нужно. Если бы ты нормально себя вел, все давно было бы хорошо, но ты только избегаешь, а потом страдаешь, — Настя немного снизила громкость голоса, — нет, мне безусловно жаль, что ты попал в такую ситуацию, когда тебе тяжело, но в большинстве своем, тебе всего лишь надо было перестать творить хуйню. И за эти три дня ты мог поступить правильно, извиниться перед ним и не портить вам двоим жизнь, но ты ничего не делал.        — Ты думаешь, я без тебя этого не знаю? Я надеялся на что-то лучше, чем упреки. Я поеду домой, спасибо за чай, — мужчина встал из-за стола и вышел с кухни. Было слышно, как раздраженно он хватает свою сумку, надевает черный пиджак, в кармане которого звенели ключи.        — Ты даже сейчас просто избегаешь, ты же это понимаешь, да? — вскрикивает ему вслед девушка, чтобы быть услышанной.        Ответом на вопрос стал только громкий хлопок дверью.

***

       Увидев уведомление от уже бывшей классной руководительницы, Антон был озадачен содержанием — адрес?.. Он зашел в диалог и тут же его встретило новое сообщение: анастасия константиновна. 19:46 Он не осмелится приехать сам, удачи        Антона будто бы током прошибает — непонятная ему самому злоба вскипает внутри от осознания, что ему опять приходится делать всё самому. Но раз уж Анастасия сама уже взяла дело в руки, ему ничего не остается кроме того, чтобы действительно повиноваться ей и поехать по указанному адресу.        Неопределенность резала хуже лезвий, которые до сих пор прятались где-то в ящиках комнаты Антона, каждый вечер терзала все внутренности молодого человека, заставляя тело ломать конечности изнутри от тревоги, что изводила парня часами, пока тот не избегал реальности в книгах и сериалах, общении с друзьями, которые во всю занимались подбором ВУЗов, что, в принципе, не помешало бы поделать и самому Шастуну.        Но нет, у нас тут возникла любовная драма, которая тяжелым грузом давила на плечи юноши, не оставляя в покое ни на минуту.        Спустя полчаса раздумий и сборов Антон уже находился в машине такси, слушая музыку и пытаясь не думать о том, что его ждёт впереди. Может, Арсений захлопнет перед ним дверь так же, как сделал и он сам? Или впустит в квартиру, скажет, что да, он действительно играл с чувствами Шастуна, что он не желает сталкиваться с ответственностью, что он взял, просто вступив в контакт с проблемным парнем.        Может быть, догадки Антона верны — это просто кризис ориентации, который продолжается уже слишком долго, или некий Арсений Сергеевич Попов на самом деле гетеросексуален, а всё, что было между ними (всего два поцелуя и эмоциональные качели на протяжении года) — его эксперименты типичного белого цисгендерного мужчины, который никогда в жизни не столкнется с трудностями только по факту его существования.        Белая иномарка останавливается у многоэтажного дома в тридцати минутах от родной одиннадцатиэтажки, Антон выходит из машины и уже по привычке заходит в приложение такси, ставит оценку в пять звёзд и подходит к подъезду. Звонить в квартиру не хочется — парень ждет около пятнадцати минут, пока всё-таки кто-то не выйдет из дома, открыв ему дверь в подъезд.        Не желая стоять перед дверью квартиры и запыхаться от недостатка воздуха, вызванной прогулке по лестнице, Антон поднимается на нужный этаж с помощью лифта и вот, он уже собирается с мыслью позвонить в квартиру.        Парень нажимает на дверной звонок и, на удивление, дверь открывают почти сразу да ещё и со словами:        — Да кого там принесло?.. — тихий голос прерывается, как только голубые глаза встречаются с зелёными.        Арсений поджимает губы и отходит в сторону, жестом приглашая войти. Его нервозность видна невооруженным глазом, отчего самому Антону становится некомфортно и тревожно. Он проходит внутрь, снимает красные кеды и джинсовую куртку, следует за Арсением, что, по всей видимости, ушел на кухню. Квартира светлая, одинокая, всё здесь пропитано чувством тоски, из-за чего Шастуну становится не по себе.        Войдя в небольшую комнату, Антон тут же подмечает, насколько убранство здесь неуютное, одинокое. Светлого, почти белого цвета кухонный гарнитур, барная стойка, у которой точно было проведено бесконечное количество вечеров в компании алкоголя и, вероятно, Анастасии Константиновны — непохоже было, что у Арсения вообще были какие-то друзья, кроме коллеги. Белый обеденный стол находился у стены, четыре стула, которые, по всей видимости, никогда не занимались все до одного, большое окно, впускавшее лучи от уличных фонарей в помещение, добавляя каплю чего-то живого. Трудно представить, насколько неуютно здесь становится зимой — снег отражает солнце, добавляя ещё больше света в помещение, что и так отдавало стерильной белоснежностью, отчего создавалось впечатление какой-то поликлиники, а не обжитой кухни.        Одним ярким пятном, что здесь существовало, был совсем неяркий голубоватый холодильник, отчего-то напоминавший ЗИЛовский, который ещё при жизни бабушки Антона стоял в хрущевке, где находилась её квартира. Подле него расположилось множество живых растений, которые назойливо напоминали о том, что жизнь здесь всё-таки есть. Кто знает, может быть это было единственным, что помогало хозяину квартиры помнить о том, что он такой же — требует ухода, цветёт, когда этот самый уход обеспечивается, может радовать глаз, — одним словом, живёт.        Если у него в квартире всё так пусто и темно, то, может, и внутри самого мужчины угасают последние лучи света? Что кроется за натянутой улыбкой, что изредка появляется на лице мужчины, что кажется гораздо старше своих лет?        Арсений стоит у столешницы и заваривает чай, ничего не спросив у Антона. Пальцы немеют от холода — в июле такого быть не может. Парень садится за барную стойку, на котором тут же оказывается белая кружка с зеленым чаем внутри.        Без сахара.        Арсений остаётся на своем месте, но разворачивается, облокачивается спиной на столешницу и делает глоток из своей кружки. Наверняка там такой же зелёный чай, только с тремя ложками сахара. Гадость.        Мужчина буравит взглядом пол и сейчас Антон понимает, насколько он перед ним уязвим. Казалось бы, мужчина двадцати четырех лет, всего сантиметров на пять ниже самого Антона, а выглядит, как провинившийся маленький ребёнок, особенно в этих своих домашних темно-синих штанах, свободной черной футболке — таким хрупким Шастун никогда не видел Арсения, который вечно надевает одежду в официально-деловом стиле и не смеет появляться пред кем-либо в таком виде.        — Антон… — слышится тихий хриплый голос. Он прочищает горло и делает ещё один глоток чая. — Я признаю свою вину и не понимаю, как ты еще с ума не сошел.        Парень молчит, продолжая смотреть на собеседника, который хмурится, собирается с мыслями, пытается говорить связно и чётко.        — Ты оказался прав, хотя, если честно, мне кажется что ты всегда таким остаешься, а я только… не суть. Мое поведение и правда слишком… импульсивное, — продолжает он.        — Это мягко сказано, — невольно усмехается Антон. Он глядит в белую кружку — неужели в этой квартире всё такое белое и скучное?        — …так вот. Мои действия хаотичные, уверен, что эти проблемы нужно решать с помощью специалиста, а я всего этого успешно избегаю последний год, ну, ты заметил, — на его лице расплывается некое подобие нервной улыбки. — И, на самом деле, общение с тобой оказалось… Не знаю, глотком воздуха что ли? Я все еще не понимаю как так произошло, что все последние месяцы мы ненароком оказывались рядом, что-то решали, дружили, ссорились… — он многозначительно промолчал, отчего Антон почувствовал, как тот напрягается — думает о поцелуях.        Тот делает глоток чая и Шастун невольно повторяет его жест — внутри всё скручивает от тревожной пустоты.        — И, правда, я знаю, что ты не обязан прощать меня, я понимаю все твои претензии и чувства. Мне будто бы не хотелось признавать, что все-таки я могу позволить себе расслабиться, перестать существовать в этом бесконечном дне сурка и жить так, как я этого хочу. У меня… — он делает паузу, будто бы не решаясь продолжить. — После определенных событий… Было время подумать.        — Всё-таки осознание того, что жизнь — одна, пришло ко мне только недавно. И я не хочу тянуть время, мучая и тебя, и себя, — бормочет мужчина.        Антон скептично приподнимает брови и расслабляется — всё-таки ему показалось, что Арсений что-то понял.        — Позволь спросить, и как же ты себя мучаешь? — с издевкой спрашивает он и подпирает висок рукой.        Арсений тяжело выдыхает и ставит кружку за собой. Он делает несколько шагов вперед, к собеседнику, опирается на барную стойку и слегка наклоняется.        — Антон, ты не можешь злиться вечно, — умоляющим тоном говорит мужчина.        — Может и могу? — отрезает парень. — Почему ты все это говоришь, только потому, что я решил высказать все, что меня терзало? Ты же бы так и не сделал первый шаг, хотя прекрасно знал что все вокруг кричит об этом, что это ненормально, оставлять нас обоих в подвешенном состоянии и играться мной, — он встает из-за стойки и начинает мерить шагами кухню, огибая обеденный стол.        — Я просто не понимаю. Если ты все понял, если теперь ты осознал, что время не бесконечное, то почему только сейчас ты мне сказал это? Да ты даже не смог из себя выдавить самое главное, как я могу перестать злиться? — он оборачивается к Арсению, который выглядит, как брошенный щенок на улице.        — Не всё так просто, Антон, — виновато говорит он.        — Бла-бла-бла, ты меня и здесь учить будешь? Иногда мне кажется, что у тебя какой-то фетиш на нравоучения, поэтому и пошел в преподаватели, — шипит Антон, чувствуя, как кровь закипает в жилах.        — Антон.        — Гандон, блять! — срывается он на крик, отчего где-то внутри становится неуютно ещё сильнее.        Арсений закатывает глаза:        — Вот именно, что гандон. Я знаю, что всё так просто быть не может и да, я очень сильно проебался. Но у нас не так много времени, чтобы продолжать вот так бросаться друг на друга.        Молчание Антона режет слух, заставляя Арсения сжимать руки в кулаки, пытаясь совладать с чувствами.        — Ты ведь не можешь продолжать делать себе больно, удерживая себя в оковах, — чуть ли не шепчет мужчина.        Шастун продолжает молчать, отворачивается к окну, лишь бы не сталкиваться с виноватым взглядом ледяных глаз.        — Антон, я в тебя влюблен. Уже давно и очень сильно.        Парень вздрагивает, а признание эхом отскакивает от стен комнаты, заставляя что-то внутри трепетать от тревоги, нахлынувшей с очередной волной, что вот-вот заставит молодого человека захлебнуться тяжелой темной водой.        — Не знаю, когда это случилось, когда я это понял, — Антон слышит, как Арсений делает несколько шагов в его сторону, но всё ещё остается на дистанции. — Но всё-таки то, как я с ума сходил из-за тебя, не может объясняться просто тем, что ты «мальчик-хулиган из одиннадцатого класса, который не хочет признавать что у него есть проблемы», а я его учитель, которому вообще-то, должно быть плевать на все, что идет после того, что этот самый мальчик учится в одиннадцатом классе. А мне было не плевать.        — И никогда ты мне не был безразличен, даже если я активно пытался заставить тебя думать именно так.        Антон оборачивается и вновь встречается с мужчиной глазами. Неужели он ждал именно этих слов так долго? Шастун закусывает нижнюю губу в раздумьях.        — Я тоже в тебя влюблен, — говорит он и отводит взгляд. — Но, прошу, дай мне подумать над всем этим.        Арсений кивает, а Антон буквально нутром чувствует, насколько он напряжен.        — Спасибо, — шепчет мужчина, а от этого невинного шепота у Антона голова идёт кругом — ну как он может решить, как ему поступить, когда на одной чаше весов его самоуважение, а на другой — эти голубые глаза, смотрящие в самую душу?

***

       Антон закрывает входную дверь и медленно опускается по стене на пол, даже не разуваясь. Время близилось к двенадцати ночи и ноющее тело об этом упорно напоминало. От тяжелых раздумий болела и голова, а найти в себе силы, чтобы разуться, переодеться в домашнюю одежду и перейти в горизонтальное положение, совсем не удавалось.        О себе напомнил Кексик, что медленной походкой приблизился к хозяину и вновь его поприветствовал. Парень встретил его теплой улыбкой и вытянул руку, к которой котик тут же прильнул головой. Всё-таки этот маленький демон может сделать всё, что угодно ради того, чтобы его покормили.        Нехотя Шастун поднимается, снимает уличную одежду, проходит на кухню и насыпает сухой корм в миску коту, который тут же с удовольствием начинает щелкать гранулами. О том, чтобы поесть самому, Антон даже не задумывался — сил не было ни на что, кроме того, чтобы наконец-то лечь на кровать. Парень переодевается в домашнюю одежду и вытягивает из кармана рюкзака сигареты и зажигалку. Вишневый "Чапман" хранит в себе слишком много воспоминаний, отчего отказываться от него совсем не хочется.        Прямо в своей комнате, Шастун поджигает сигарету, делая глубокую затяжку, и чувствует, как всё внутри постепенно расслабляется. Вместе с дымом из легких выходит и тревога, что накопилась за последние часы. Впервые за долгое время никотин действительно ударяет по голове, заставляет чувствовать давно позабытую легкость, что не спешит оставлять тело парня.        Спустя несколько минут сигарета остается в стеклянной пепельнице черного цвета, а Антон падает спиной на мягкую кровать, наконец-таки чувствуя блаженство и спокойствие. Сладкий вкус вишни остается на губах, покрывающиеся новыми укусами, глаза закрываются, а в голове играет какая-то ненавязчивая мелодия, что он слушал по дороге домой. Даже и не верится, что час назад он услышал признание в любви от человека, к которому он питает далеко не однозначные чувства.        Останавливая себя, Шастун принимает решение подумать обо всём произошедшем завтра — сейчас он слишком устал, чтобы погружаться во все воспоминания и нырять в море самоанализа. Хотелось бы, чтобы случилось чудо, чтобы ему не приходилось разгребать всё, что навалилось вновь в одиночку, чем он занимался чуть ли не всю жизнь.        — Я просто хочу хоть какой-то подсказки, — шепчет Антон с закрытыми глазами в пустоту своей комнаты. Будто бы эта тихая мольба ему действительно поможет, забавно.        Шастун проваливается в беспокойную дрёму прямо так — не укрывшись одеялом, как он привык делать, слушая звуки ночного города, что доносились из-за открытого окна. Чувствуется теплый клубок шерсти, что свернулся под боком у парня и тихо сопел — Кексик не готов оставить хозяина ни на минуту.        Кажется, что вокруг ни души. Лишь тихий свист теплого ветра проносится за ухом, а скрип детских качелей, выкрашенных в красный цвет, напоминает о том, где сейчас находится Антон. Под ногами чувствуется песок цвета охры, в котором слегка утопают бордовые кеды парня, когда он тихонько раскачивается, так, чтобы не укачало. Умиротворение перебивает звук искр, как будто кто-то играется с зажигалкой, рассматривает огонь, двигает клапан, наблюдая за тем, как пламя то увеличивается, то уменьшается, из синего перетекает в оранжевый, гаснет и вновь появляется.        Антон поворачивает голову и видит до боли знакомую фигуру — девушка в черном готическом платье качается на соседних качелях, с интересом разглядывает огонь, что появляется перед ней, совсем позабыв про коричневого цвета сигарету, зажатую между губ.        Вишнёвый "Чапман", никак иначе.        — Ты здесь, — шепчет Антон, наблюдая за тем, как подруга всё-таки поджигает кончик палочки и затягивается, затем передает пачку с зажигалкой в его сторону.        — Я здесь, — с улыбкой говорит Витовская, отводя зажатую между тонких пальцев сигарету и выдыхая терпкий дым.        — Я так рад тебя видеть, — принимает он пачку в руки и повторяет действия Евы, наслаждаясь горьким вкусом, что оседает внутри легких.        Улыбка расплывается на лице девушки, и Антон понимает, что это — то, по чему он скучал больше всего.        — Антош, я всегда рядом, — шепчет она, не отрывая нежного взгляда от зеленых глаз юноши. — Ну и дел ты натворил... — вздыхает она, но не давит улыбку, такую чувственную и родную.        — И не говори, — усмехается парень. В любой другой ситуации он бы опустил глаза вниз в стыдливом жесте, но не сейчас. Сейчас он готов рассматривать подругу, которой пришлось оставить его в самый неподходящий момент, тогда, когда он нуждался в её хрупком плече так, как никогда ранее.        Честного, такого, каким никто, кроме Евы не обладал, трезвого, родного взгляда со стороны Антону не хватало. Он находился в замешательстве, на распутье. Казалось бы, выбор довольно прост — да или нет, только в ситуации между двумя мужчинами, что заблудились в своей жизни, пытаясь выйти на свет, который невозможно было отыскать без помощи, особенно в условиях гетеронормативного общества, этот самый выбор утяжелялся.

you are all I need, you're all I need. i'm in the middle of your picture lying in the reed.

       Это подсказка, которую Антон так хотел увидеть. Может, то, что он сейчас видит, — лишь фантазия его искалеченного временем и разного рода событиями разума, но, безусловно, даже он смог помочь Шастуну хоть как-то. Распутать этот ком изорванных мыслей, тревог, что заполонили сердце парня. Сделать хоть что-то ради светлой картинки этого ужасного фильма под названием "жизнь".        — Если тебе интересно мое мнение... — тихо начинает Ева, прерывая раздумья Антона. — Любовь это так... хорошо. Ради нее можно и горы свернуть, — девушка отворачивает голову к сумеречному небу, где начинают проясняться звёзды, на которые они так любили смотреть вместе. — Ты же сам знаешь, чего хочешь, так действуй, — она вновь переводит взгляд на друга. — Если все пойдет по пизде, просто сворачивай обратно, — улыбается девушка.        Именно так она бы и сказала. Его родная Ева, которая вселяла надежду даже тогда, когда сама не верила в то, что всё образуется. Его Ева, которая могла утратить веру в себя, но не в Антона.        Его Звёздочка, что всегда освещала его путь. И не позволяла пойти тем путём, что ему бы навредил.        Антон глядит в карие глаза, которые он обещает никогда не забыть. Что угодно, но только не теплый свет, согревавший его в трудные минуты.

it's all wrong it's all right it's all wrong it's all right

***

       Опустошенная банка газировки без сахара летит на пол от неаккуратного движения рукой, и парень закатывает глаза, глубоко вздыхая. Приснившееся не дает покоя, это ведь тот самый знак, который он просил, исполненная мольба, отчего он сидит на кровати, смотрит в экран телефона, собираясь с силами, прокручивая в голове одно и то же, например, что ему сказать или сделать, как правильнее будет выразиться, не будет ли это "слишком", да о каждой буковке переживает.        Все же решается, печатает продрогшими пальцами, несколько раз изменяя текст сообщения, в конечном итоге сокращая его до минимума.

антон. 00:12 прости, что поздно. приедешь?

       Сообщение прочитано в ту же секунду — Арсений все это время был в диалоге. Антона это почему-то забавляет, и на лице мелькает легкая улыбка. арсений пидор сергеевич. 00:12 Сейчас?

антон. 00:12 ну да

арсений пидор сергеевич. 00:13 Приеду. Только заеду кое-куда.        Шастун отложил телефон, пряча его куда-то под одеяло, будто пытаясь скрыть следы своего преступления, и в сию же минуту, как и предполагалось, душу заполонила тревога. Все происходящее пугало, сводило внутренности; конечности леденели только от мыслей о предстоящем разговоре. Так страшно, что хотелось, словно ребенок, спрятаться куда-то в шкаф, как в детстве от родителей, но то, что случалось, уже совсем по-взрослому, и бежать было некуда.        Где-то около получаса Антон сидел на подоконнике, делая затяжки с горькой сигареты, а подле него мирно сопящий котенок, даже не подозревающий о душевных терзаниях хозяина. Почему-то именно в этот момент пришла мысль о том, как плохо так много курить, может, хотелось думать о чем-то кроме своей влюбленности и к чему она приводит. Только заметив знакомый автомобиль под окнами, юноша сдвинулся с места, бросая окурок на пластиковую поверхность, и побежал к двери, томясь в ожидании, как всегда делал к его приходу Кексик.        Невероятно долго тянулись секунды, прежде чем входная дверь, наконец, открылась, и парень сделал два шага назад, когда Арсений переступил порог квартиры, держа в руках пакет с очевидным содержимым. Питомец, последовавший сразу за притягивающим запахом, потянулся носиком к аромату ветчины.        — "Кое-куда" — это за едой? — с искренним непониманием спросил Шастун, склоняя голову, и мужчина наигранно улыбнулся.        — Почему-то очень захотелось есть, думал, ты тоже захочешь, — Попов был, как открытая книга: все его смущение было написано на физиономии, — я пройду?        Парень кивнул, приглашая своего бывшего преподавателя зайти внутрь, и скрылся в своей спальне, ожидая пока Арсений пройдет до кухни, оставляя там картонные тарелки, и все же дойдет до юноши, сидящего на краю своей кровати, залипая в одну точку.        Они молчат, даже когда мужчина садится рядом, совсем близко-близко, но так, чтобы не касаться чужого домашнего свитера; от неловкости хочется взорваться, казалось, они оба раскраснелись, умирающие от жара, спровоцированного напряженностью. Оба хотят нарушить раздражающую тишину, но не знают, с чего начать, ведь сходу сразу о любви... не слишком ли?        — Сколько можно курить? — пролепетал Попов, глядя на тлеющую в пальцах Антона сигарету и кивая в сторону тумбочки с недавно потушенными окурками.        Юноша недовольно покосился в его сторону, закатил глаза, наигранно недовольно качая головой, подумал пару секунд, прежде чем выдать довольно предсказуемую шутку:        — Может, окно посильнее открыть? Душно так стало.        — Ха-ха-ха, как смешно, — передразнил его преподаватель, что вызвало легкие улыбки на обоих лицах.        Шастун еще немного помешкался, прижег дотлевшую сигарету о ладонь, отчего мужчина недовольно вздохнул, и все же выдавил из себя заранее заготовленную речь:        — Слушай, мне кажется, мы и так достаточно настрадались, так что раз уж мы оба хотим этого, то нужно постараться, чтобы наше ядовитое взаимодействие не отравляло друг друга, если эти чувства... действительно оправдывают себя.        Антон посмотрел прямо в голубые глаза напротив, уставился, ища в чужом взгляде ответ на тот вопрос, что мучал его: все ли правильно он сделал? Арсений затаил дыхание, то ли от облегчения, то ли от печали; слова парня звучали трогательно, но подтекст был ясен — он боится того, что случается. Отчаянно противится этому страху, готов пойти на риск ради этого притяжения, и оттого мужчине совсем не легче, ведь одно неправильное действие, и он добьет юношу окончательно, собственными руками разорвет его сердце в клочья, и все страдания и усилия будут брошены на ветер.        — Спасибо за эти слова... Я думаю, ты прав, — чуть ли не прошептал Попов, сдерживая себя от того, чтобы как обычно не спрятаться от важного разговора, избегая тяжелых решений, — но это будет нелегко, ты ведь понимаешь?        — Конечно, понимаю, — пожал плечами парень, протягивая ладонь за очередной сигаретой, но вовремя останавливая себя, — но любовь это же так хорошо? Ради нее и горы свернуть можно, так что попытаться стоит?        — Определенно стоит, — согласился Арсений, тепло улыбаясь, и Антон придвинулся ближе, тяжело выдыхая.        Прикоснулся губами к чужим напротив, аккуратно, с особой осторожностью, будто боясь разрушить что-то хрупкое, вот-вот возникшее между ними. Проник ладонью в темные шелковистые волосы, почувствовал легкое объятие, теплое касание чужих пальцев сквозь плотную ткань свитера.        Это было нечто иное, что-то совсем не похожее на все былое; мягкость, чувственность в соприкосновении влажных губ. Сладость момента сопровождалась легким трепетом внутри, осознанием, что вот оно — то, чего действительно не хватало — касаний без ненависти, поцелуев без полыхающей внутри агрессии.        Не пошлое притяжение, просто желание, чтобы эти минуты близости не кончались, не упорхнули, как бабочки в животе. Никакой неопределенности, давления, только пылкая влюбленность, нежность в одних лишь касаниях, внезапно появившаяся боязнь очнуться от проистекающего, ведь то, что случалось так похоже на приятный сон.

ты мой последний шанс, остаться на земле ты как герой из сна ты мой герой везде с тобой я за стеной стена из кирпичей и если ты не мой тогда вообще ничей

       Антон отстранился первым, ласково взглянул на мужчину, будто пытаясь убедиться в действительности происходящего, но все было реальным, существующим. Вот — Арсений аккуратно убирает с его лица кудри, осторожно проводит подушечками пальцев по щекам и безмолвно убеждает его, что все именно так, как есть.        — Пошли покушаем, — нежно произносит Попов, кивая в сторону кухни, и парень с досадой вздыхает.        — У меня есть право отказаться?        — Ни в коем случае, — ухмыляется мужчина и покидает комнату.        Кухня освещалась длинной гирляндой с теплым желтым светом, которую Антон повесил буквально несколько недель назад, решая сделать квартиру более комфортной для своего в ней нахождения, и за столом сидели двое, один из которых ковырял пластиковой вилкой листья салата.        — Почему именно "Цезарь"? — с искренним интересом спросил Шастун, поглядывая на чужой сэндвич с ветчиной и сыром.        — Догадался, что любишь, — беспечно ответил мужчина, отпивая сладкий заваренный Антоном чай.        — Какой ты догадливый, — поддразнил его юноша.        — Ты меньше выпендривайся и ешь, не зря же я деньги тратил, — с легкой улыбкой подшутил Попов, и парень закатил глаза, поглаживая свободной от вилки ладонью лежащего на коленях пушистого котенка.        — Скряга.        — Шучу-шучу, забочусь просто, — Арсений подмигнул и продолжил уплетать свой ужин.        — Уедешь или останешься? Уже два часа ночи почти, — убирая со стола, спросил юноша.        — Свободные спальни есть?        — Есть родительская.        — Тогда останусь, если не против, — мужчина легко прикоснулся пальцем до чужого носа, и Антон приподнял одну бровь, удивляясь нежности действий некогда сурового преподавателя.        Шастун укрылся мягким одеялом, прикрыл глаза, думая лишь о том, что в одной из соседних комнат сейчас в его пижаме тот, кого он и представить рядом с собой не мог, на кого срывался совсем недавно и получал такую же реакцию в ответ. Понимал, что неважно то, сколько продлится этот счастливый эпизод, как много дней Антон сможет позволить себе целовать его, нежно или страстно, главное то, что есть сейчас, а сейчас — мимолетное счастье, за которое хватаешься двумя руками, не желая отпускать, и это заставляет неосознанно улыбаться даже перед сном.

***

       Арсений проснулся в восьмом часу утра, обнаружив на своей постели Кексика, почему-то решившего уделить внимание необычно задержавшемуся гостю. Легким касанием ладони мужчина погладил чужого питомца, искренне улыбнулся приятному мурчанию и поднялся на ноги, шагая через всю гостиную к кухне.        Дверь спальни Антона была приоткрыта, видно от сквозняка, вызванного не закрытым на ночь окном, и Попов аккуратно зашел внутрь, цепляясь взглядом за юношу, свернувшегося клубочком на кровати, и не сдержал теплую улыбку от увиденной картины. Подошел ближе, поднял выкинутое на пол одеяло и укрыл парня, заботливо поправляя покрывало.        Когда Шастун открыл глаза, настенные часы уже показывали за полдень. Форточка была прикрыта, а на прикроватной тумбочке стакан воды — кто-то позаботился. На телефоне сообщение, отправленное еще несколько часов назад, вынудившее Антона недовольно вздохнуть. арсений пидор сергеевич. 9:03 Уехал по делам. Как проснешься, напиши.

антон. 12:34 доброе утро. что не разбудил?

арсений пидор сергеевич. 12:35 Жалко тебя было будить. Все хорошо?

антон. 12:35 да. освободился?

арсений пидор сергеевич. 12:35 Освободился. Не хочешь кофе попить?

антон. 12:36 еще спрашиваешь

арсений пидор сергеевич. 12:36 Понял. Заеду через 20 минут.        На улице сегодня было невероятно солнечно, но легкий летний ветер спасал от жары. На соседнем от водительского сидении сидел Антон в легкой полосатой бело-синей рубашке, выбирая какой следующий трек поставить, чтобы поиздеваться над музыкальным вкусом Арсения, что недовольно закатывал глаза от каждой новой идеи Шастуна.        — Ты правда такое слушаешь? — брезгливо вопрошал тот, и юноша хмыкал.        — Нет, но ради твоей физиономии готов и не такое включить.        Выбор мужчин пал на заведение, в котором они несколько раз бывали и до этого. Только там подавали любимый Антоном вишневый сироп для кофе, ради которого он готов был брать не горький эспрессо.        Популярные, но тем не менее хорошие песни инди-рок жанра играли с колонок, когда парни вошли в кофейню, занимая самый дальний столик у окна, желая оставаться в уединении.        — Я пошел заказывать, тебе что? — оставляя шоппер на стуле, спросил Шастун, и Арсений приподнял одну бровь в раздумьях.        — Ванильный раф и чизкейк, — все же выбрал тот, и Антон показательно закатил глаза.        — Как предсказуемо, ванильный, прямо как ты, — подшутил юноша и двинулся прочь от стола, не стремясь слышать ответ на свои поддразнивая.        Несмотря на обеденное время, людей в заведении было совсем не много. В основном, парочки друзей, вырвавшиеся на полчасика пообщаться друг с другом, и сидящие с ноутбуками труженики. Шастун бросил взгляд на постеры из кинофильмов, неаккуратно, но прибавляя шарма, приклеенные к стенам, и отпил кислого вишневого напитка.        — Где был утром? — прерывая нагнетающее молчание, спросил Антон, всматриваясь в черты лица мужчины, сидящего напротив.        — По работе дела были, — промямлил Арсений, ковыряя пластиковой ложкой десерт. — Кстати, можно вопрос?        — Вперед.        — Как у тебя появился мой адрес? — мужчине искренне было интересно, как так внезапно Шастун оказался на его пороге, раздосадованный и опечаленный.        — А с кем ты говорил в тот день, когда я приехал? — парень подмигнул и ехидно улыбнулся, когда Попов наигранно цокнул.        — Эта девушка просто олицетворение хаоса, — упомянул он Настю.        Они разговаривали о всяком, иногда прерываясь на обсуждение играющей песни, искренне смеялись, издеваясь друг над другом, не желая расходиться, вновь разъезжаться по своим одиноким пустующим квартирам. Солнечные зайчики неустанно скакали по столу, а Арсений все бесился со слепящих в глаза лучей, отмахиваясь от них, будто это чем-то спасет его от безжалостной июньской игры.        — Я сейчас отправлю тебе эту фотографию. Это был позор! — пролепетал Попов, краснея от стыдливой истории.        Экран телефона парня загорелся, и глаза преподавателя ошарашенно расширились, когда он сквозь улыбку выдал непонимающее:        — "Арсений пидор Сергеевич"? Чего?!        Звонкий смех юноши эхом раздался от стен, и мужчина схватил чужой смартфон, чтобы убедиться в действительности написанного.        — Ну, так уже два года... Ну а что... Правда же пидор, — перешел парень на полусерьезный тон, отбирая телефон.        — Это вообще-то слюр. Перезапиши, — возвращая украденное, выдал Арсений, ожидая нового наименования контакта, и Антон склонил голову, артистично приподнимая одну бровь в наигранном недоумении.        — Так и запишем, душнила ебанная... — пробормотал парень, клацая по экрану, и Попов легонько стукнул по столу, вскрикивая недовольное "Эй!".        — Ладно-ладно, будешь просто "Арсений", — компромисс нашелся.        Песня сменялась на другую, посетители приходили и уходили, но неизменным было одно — счастливые улыбки на лицах двух парней за дальним столиком, плевать которым было на то, что скажут окружающие, как посмотрят на них, и о чем будут их мысли, ведь сейчас в этом мире есть только они двое, и ничего больше не имеет значения.